«Господи! — взмолился Александр. — Ведь на пытку ж ведут! Помоги, дай силы… не выдержу я».
И действительно, еще не раскрыли перед ним низенькую дверь, а Александр уже знал, что увидит сейчас…
Андрей Иванович ждал его. Неизменный Шешковский, неизменно же тихий и скромный, поглядывал из темного угла на вновь вошедшего. Кроме них, здесь еще были люди…
— Милости просим, — прошептал, усмехаясь, генерал, и, схватив Александра за локоть, протянул его в неосвещенный угол, где смиренно примостился на лавке Степан Иванович. Вельяминова генерал почти силой усадил рядом.
— Попрошу потише, Александр Алексеевич! — в ухо говорил Ушаков. — До вас еще очередь дойдет. Ждите…
Ждите?! «Чего?» — захотелось отчаянно крикнуть Александру. Тут он почувствовал на запястье пальцы Шешковского, железно стиснувшие его руку. Саша едва подавил возглас.
Меж тем картина перед ним разворачивалась страшная… Он и хотел бы не смотреть, но не мог, словно приворожило его. Он смотрел на дыбу, на которую вот-вот вздернут какого невысокого изможденного человечка, а Шешковский пристально, не отрываясь смотрел на него. И когда раздался вопль, эхом усиленный, Александр дернулся, рванулся, сам было вскрикнул, но плотно, — не продохнуть, — легла на его рот ладонь Шешковского, другой рукой Степан Иванович перехватил его за талию и потянул на себя. Дернувшись еще пару раз, Александр затих. Ему ничего не оставалось, как смотреть, слушать, ибо не видеть и не слышать было невозможно…
Его мутило и руки слегка подрагивали, но вот перед ним вновь возник грозный генерал.
— Да очнись ты, — услышал Вельяминов его почти брезгливый негромкий окрик. — Степушка, водой его, что ли, сбрызни…
— Не стоит! — сказал Александр и поднялся с лавки. Сделал несколько шагов на генерала. Не ожидал Андрей Иванович от полубесчувственного, казалось, юноши ни такого жеста, ни такого тона, так что даже невольно отступил.
— Теперь моя очередь, я полагаю? — спокойно осведомился Александр.
Неожиданная пощечина отбросила его к стене, он вновь плюхнуться на лавку.
— Щенок, здесь распоряжаюсь я! — прошипел генерал.
Александр вытирал текущую из носа кровь. Глаза его упрямо горели, и отчаянно-решительное выражение лица зоркий как кошка Ушаков разглядел даже в тени.
— Что, не проняло? Добавь ему, Степан.
Второй удар в лицо заставил Александра вскрикнуть.
— Так-то лучше, — сказал Андрей Иванович. — Ну, понравилось ли, что увидел? Молчишь? А ведь для тебя-то я кое-что посильнее приготовил…
Александр молчал, но в напряженном молчании его почему-то не чувствовал Андрей Иванович никакого трепета. Злиться начал сам генерал, да едва ли и не нервничать, — а виданное ли это дело для грозного начальника Тайной канцелярии? Но нечто вроде уважения к подследственному все сильнее проступало сквозь все неприятные ощущения. Ушаков взял молодого человека за подбородок и прошептал почти ласково:
— Ну что упрямишься-то? Ведь не сдюжишь, мученика-то не строй из себя! Ослабеешь. Потолкуем по-хорошему, наконец, а?
— Не о чем, — усмехнулся Александр разбитыми губами.
— Вот как? А ну как сам умолять станешь? А ведь станешь, станешь непременно! Ты ж еще и не знаешь, что такое боль. Да и от позора избавь себя — будешь ведь в ногах у меня валяться и ноги мои целовать…
— Мне Господь поможет, — прошептал Александр. — Начинайте…
Андрей Иванович успокоился и разглядывал юношу уже с интересом.
— Да ведь сказано же, — на этот раз беззлобно проговорил он, — что сие я решаю, когда начинать, а когда… Думаю, и завтра поздно не будет. Есть время подумать еще, слышишь? Запомни, Вельяминов, ты мне нужен. Эй, вы там, уведите…
Когда Александра уводили, он пошатывался.
Оставшись наедине с помощником, Ушаков покачал головой.
— Не понимаю я что-то, Степан… Какой-то он… скользкий, что ли. Чего ждать-то от него?
— Уж если вы не понимаете… — Степан Иванович развел руками. — Однако ж, по разумению моему скудному, он сейчас, кажись, и впрямь крепко на Господа надеется. А коли так… не нам с Божьей силой-то бороться, Андрей Иванович.
— Ну, — поморщился Ушаков, — ты у нас святоша известный. А чего ж ты тогда ко мне на службу пошел, а не в послушники монастырские заделался?
— В послушники, ваше превосходительство, простить прошу, не заделываются… туда сам Господь приводит, а меня вот… к вам судьба привела.
— Ладно. — Ушаков все-таки суеверно перекрестился. — Хватит языком-то молоть. Так сколько лет ему, а? Девятнадцать?
— Да, ваше превосходительство.
— Все ж молод. Не оперился до конца. А опериться у меня должен, я сие сегодня твердо решил. Бестужев плохих не держит. Да еще девицу эту проворонили, сестру его… Ну, ничего, от баб морока одна, и одного Вельяминова с лихвой хватит, двух обламывать утомительно… Совсем не в дядю нравом сестра и брат… А дыбы Сашеньке все ж завтра не миновать. Право, жаль. Хотя… может, еще одумается…
И в том, что одумается, уже через час не сомневался Андрей Иванович. А дело было так…
Наденька Прокудина, привезенная Павлом Мстиславским в монастырь отца Ионы, стосковалась в затворничестве. Проживала она теперь в крохотном домике возле келий монастырских и носа не казала за порог. Приходилось довольствоваться обществом одной лишь Дашеньки, что очень скоро Наде прискучило. Тем паче, что она понять не могла, почему ее сюда запрятали, и никто вот уже сколько времени не приезжает за нею… Наталья не то, чтобы о ней забыла, но, погрузившись в свои дела и переживания, как-то не подумала о том, что мужской монастырь не лучшее место для барышни, ей казалось, что если сейчас Надя под крылышком у отца Ионы, то лучшего и желать не приходится.
Однако же совсем стосковавшись, Надежда принялась день и ночь напролет проливать слезы: и по арестованному отцу, и по милому Сашеньке, о котором ничего не ведала, и по себе самой… А когда слезы кончились, Надя в первый раз в жизни осмелилась ослушаться своего духовника. У нее были при себе средства, чтобы добраться до Петербурга, что она и решила безрассудно предпринять.
Путешествие барышни и горничной прошло без приключений, но едва лишь Надежда появилась в своем петербургском доме, как агенты Ушакова не преминули доложить начальству, что дочь Прокудина вернулась. Разозленный упорным сопротивлением Александра, Андрей Иванович едва не подпрыгнул от радости. Это была удача! — теперь Вельяминов как миленький распишется в том, что было, и чего не было…
…Александр стал надеяться на Чудо. Жадно и упорно. И когда в очередной раз повели его ночью на допрос, лишь на Чудо он и надеялся. И то, что вели по знакомому пути в кабинет Ушакова, а не в пыточную камеру, уже ободряло…
Едва он переступил порог, генерал так и впился в него взглядом.
— А мы тут вам, Александр Алексеевич, подарочек приготовили, — пробормотал он, через силу усмехаясь — Андрей Иванович скорее бы собственной персоной под кнут пошел, чем признался бы, что ему самому становится мерзко от того, что он намерен совершить.
Александр оцепенел. Возле генерала сидела бледная, заплаканная Надя. Увидев своего любимого, она вскрикнула: — Саша, Сашенька, откуда ты здесь?! — и бросилась к нему. Никто ее не удерживал. Александр, ошеломленный, молча обнял девушку, — хрупкую, перепуганную, беззащитную, — прижал к себе. Она плакала, уткнувшись ему в грудь.
— Надюша, ты-то, ангел мой… — выговорил Александр наконец, чувствуя, что сердце заходится, — ты как здесь?..
— Я домой вернулась… а тут — они… Я думала, из-за отца меня… Сашенька, чего от тебя хотят?
Александр, не отвечая, целовал ее лоб, глаза, волосы…
— Ну-ну, довольно! — раздался голос грозного генерала. — Уведите ее!
— Нет! — закричала Наденька, накрепко вцепившись в Александра. Ее грубо от него оторвали и силой вытянули за дверь. Александра тоже пришлось удерживать, чтобы он не бросился вслед за девушкой…
Когда дверь закрылась, и Вельяминов почувствовал, что хватка насевших на него стражей ослабла, он отчаянным рывком высвободился из их рук и кинулся на Ушакова. Генерал отреагировал мгновенно, от его ловкого удара в челюсть Александр отлетел к противоположной стене.