Незнакомец легко высвободился и, не обращая на угрозы ровным счетом никакого внимания, продолжил:
— Вот, говоришь ты, а сам себе не веришь. Грызли тебя сомнения, вижу… Да только затаптывал ты их, душил…
Прислуга гостеприимно распахнула двери, приняв гостя за хозяина. Тот вежливо поблагодарил на превосходном итальянском и прошел в дом. Савка попытался было приказать, чтобы лакеи схватили самозванца, но все иностранные слова куда-то испарились. Да что там, иностранные, Савка на родном-то языке ничего сказать не мог, шлепал только губами, как большая рыбина, выброшенная на берег, бестолково семенил следом и пытался ухватить визитера за лацканы. Тот преспокойно поднялся по лестнице и, изобразив деликатное постукивание, вошел в покои Евдокии.
— Чего там за возня, мил друг? Никак новые мебеля внести не могут? — та сидела за конторкой в излюбленной своей манере, поджав ноги, что-то раскидывала карандашом на листе. Незнакомец молчал. Стоял истуканом в дверях и молчал.
— Воды в рот набрал? — Евдокия подняла брови. — Куда это ты вырядился так?..
Из-за спины незнакомца высунулся Савка, попытался протиснуться в комнату. Евдокия вскочила, подобралась, как кошка перед прыжком. И… отшатнулась. Нахлынувший румянец смыл тень недоверия на лице, заставил заблестеть глаза влагой.
— Здравствуй, Иилис.
— Здравствуй… Рон.
Незнакомец вздохнул, обвел глазами кабинет и присел на краешек подоконника.
— Неплохо устроилась… — Рон неловко пристукнул тростью. — Замену, вот, отыскала… Надеюсь, хоть качественная замена-то?..
Евдокия поджала губы, промолчала.
— Слышь, мил друг, — велел незнакомец Савке, — поди-ка прогуляйся… Поговорить нам надо.
Савка пододвинул стул, демонстративно уселся напротив, заложив ногу на ногу.
— Ну, как знаешь…
Никто из троих не решался начать разговор. Медленно тянулись минуты. Незнакомец крутил в пальцах золоченый набалдашник. Савка глядел в окно с отрешенным видом. Евдокия теребила уголок платья. Часы на полке протренькали четверть часа.
— Пойдем со мной, — предложил гость на незнакомом языке. — Просто вставай и пойдем. Быстро. Зажмурившись. Не оглядываясь назад. За воротами ждет карета. Ну?..
Евдокия дернула головой. По щеке ее, оставляя мокрую дорожку, скатилась слеза.
Савка не понимал языка, но о чем шла речь догадывался.
— Иди, — развел руками он. — Не держу. Токмо сына оставь…
— Нет, Савушка, нет! Никуда я не пойду. Ты мой муж, моя семья…
Гость коротко кивнул, опустил глаза:
— Ясно… — и направился к выходу. — Прощай… Иилис…
Евдокия не выдержала, бросилась к гостю на шею, обняла на прощание. Да дала волю слезам, уж более не скрываясь. И замерла, выгнувшись дугой. Со спины меж лопаток, пропоров тонкую ткань, высунулось окровавленное острие. Незнакомец отступил на шаг, рывком выдернул лезвие из груди, отбросил в сторону фальшивую трость, оказавшуюся ножнами. Савка не понимал, что происходит. Глядел распахнутыми глазами, как кровавое пятно расползается по платью супруги, как та, невзирая на страшную рану, добралась до секретера, рванула из потайного ящика огромный четырехствольный пистолет. Велела Савке беззвучно, одними губами, тщетно стараясь совладать с розовыми пузырями, что лезли изо рта:
— Прочь… Уходи!..
Оглушительно грянул выстрел. Тяжелая пуля миновала визитера, угадала в оконную раму, раскрывшись в полете крестом, вынесла окно наружу вместе с фрамугами и занавеской. Зато последующие пришлись точно в лицо, так походившее на Савкино, превратив его в кровавое месиво. Незнакомец не устоял и опрокинулся на спину, обернув на себя многоярусную цветочную подставку.
— Беги! — прохрипела Евдокия супругу, впавшему в ступор. Сама сорвала картину, скрывавшую тайник, из ниши в стене вытащила, не мешкая, арбалет, снаряженный заостренным крюком, закусив губу, взвела тугую пружину… Но выстрелить не успела. Пришедший в себя незнакомец выметнул из рукава нечто похожее на плеть, стегнувшую женщину по рукам, лишив нескольких пальцев. Тренькнула обрезанная тетива, упали на пол обломки. Запоздало бросившийся на двойника Савка был встречен ударом ноги, силы такой, что отлетел в противоположный угол комнаты и там затих, лишившись чувств.
— Ну, что же, — незнакомец утвердил опрокинутый стул, уселся. Лицо его более не несло и следа страшных ран, мало того, приобрело прежний лоск и благодушие, — полагаю, мне нет нужды представляться… На угрозы и ноты протеста также рекомендую не тратить времени. Я выступлю с предложением. Хоть и нахожу его в данной ситуации чересчур щедрым. Но тем не менее… — незнакомец помедлил. — Согласна ли ты, нареченная именем Иилис, обменять свою жизнь на жизни близких тебе людей?
Евдокия молчала.
— Спешу заметить, что судьба твоя, в любом случае, двоякого толкования не вызывает, увы. Уж так сложились обстоятельства, — губы незнакомца тронула ухмылка. — Так что предлагаю прекратить эту агонию. Однако, если ты решишь продолжить… — незнакомец сделал неопределенный жест. — Пойми, я не стану разбираться, кто тебе более дорог, кто менее. Я прикончу всех, подчеркиваю, всех людей в радиусе полумили. Не спасется никто.
— Я хочу проститься с ребенком.
— Нет, — незнакомец покачал головой. — Никаких прощаний, писем, драм. Только ответ. Итак?
— Кто-нибудь из моих… жив…
— О, да! — успокоил незнакомец. — Можешь не волноваться! Дело, так сказать, продолжить есть кому.
— А…
— Рон? — губы незнакомца тронула едва заметная улыбка. — Рона нет…
Евдокия пошатнулась, беспомощно оглядела обрубки пальцев, наградила долгим взором лежащего без памяти Савку. И прошипела в лицо пришельцу, будто плеснула ядом:
— Гореть тебе в аду, тварь!.. Делай свое дело…
Воздух разрезал отросток, увенчанный серпом-когтем, брызнуло красным.
— Мы не верим в ад…
— И что же, это ваши чертежи?
— Мои.
Инженер Валленштайн в третий раз задавал один и тот же вопрос и, не слыша ответа, погружался в размышления. Не старый, но рано полысевший с широко посаженными чуть навыкате глазами, он напоминал лягушку, изумленно разглядывающую севшего на нос комара.
— А вот это что вот?.. — в бумагу ткнулась дужка очков.
— Ротор.
— Что вы… Надо же…
Ревин переборщил. Новой конструкции электродвигатель вызывал не легкую заинтересованность, а оторопь. Йохан терпеливо ждал.
— Значит, ток отсюда… Вращаем так… Нет, не будет работать! — приговорил наконец Валленштайн. И нараспев повторил: – Не бу-дет!..
Йохан молчал.
— У вас, может, действующая модель имеется? — Валленштайн оторвался от чертежа и близоруко смерил соискателя взглядом. — Нет? Жаль, жаль… Тогда, может, патент? Нет? Ну-у… — Валленштайн вздохнул и собрал губы дудочкой. — Я право, теряюсь…
— Если вам неинтересно… — Йохан сделал попытку чертежи забрать, но Валленштайн намертво вцепился в листы.
— Стойте, стойте!.. Если поразмыслить… Где-то доработать… Попробовать, в конце концов… Ожидайте здесь! — велел Валленштайн и скрылся за дверью с ворохом бумаг.
Оставленный в одиночестве Йохан прогулялся по кабинету, изучая корешки книг, и расположился в кресле, предварительно отвернув его от солнечного света. За последние восемь месяцев Йохану столь часто приходилось изображать инженера, что порой казалось, будто он и на самом деле инженер. Йохан перезнакомился едва ли не с каждым относительно сведущим специалистом в области электротехники и машиностроения, знал в лицо всех заводчиков Европы и Америки крупнее владельца примусной лавки и мог легко подыскать себе приличную должность просто предъявив пару рекомендательных писем. Он варился в курсе последних новостей, патентов, околонаучных сплетен и стопками прочитывал технические журналы. И если бы не был обязан Ревину жизнью, Всевышний тому свидетель, то давно бы уже послал к чертям всю эту затею.
Тогда в холодном российском захолустье, в зачумленной Ветлянке Ревин не просто отогрел и выходил его. Но вместе с толикой крови передал невосприимчивость ко всем формам заразных заболеваний, известным ныне, включая бубонную чуму. Осознание этого факта пришло не сразу, но без крови Ревина Йохан попросту умер бы. Восемь месяцев он сотоварищи занимался поиском неизвестно чего, привычным, впрочем, для себя занятием. На сей раз объект мог быть где угодно, заниматься чем угодно и как угодно выглядеть. Хоть, к примеру, как Ливнев или сам Йохан.