Пожалуй, он смог бы съесть и еще, только особенно есть было уже нечего: по столу словно прошелся хан Мамай. Савка осоловело прислонился к стене – после сытной трапезы клонило в сон. Таким, уронившим голову на грудь и временами всхрапывающим, его и застала Евдокия, ущипнула сердито за руку и показала знаком следовать за собой. Провожать Евдокию вышел не кто-нибудь, а самолично хозяин дома граф Слащевский. Низенький со старательно зачесанной плешью, он не сводил с Евдокии масляно блестевших глаз и умолял остаться, прикладываясь поминутно к ручке. Выслушав вежливый, но категорический отказ, граф соизволил выразить "наисильнейшую печаль" и заверил, что "очаровательнейшею Евдокию Егоровну теперь будут ждать здесь денно и нощно". Узнав, что до постоялого двора гости собираются добираться на извозчике, граф распорядился предоставить им свой экипаж и собственнолично помог Евдокии взобраться в карету.
— Ну, ты, братец, хорош! — усмехнулась Евдокия, толкнув Савку локтем в бок. — Мало того, заявились без приглашения, так ты еще и объел господ!
— С них не убудет! — отмахнулся Савка. — А я-де, хоть покушал. Все польза. А ты, хозяйка, так и вовсе проплясала без дела!
— Ишь ты, деловой выискался!..
Объяснять, что таким образом она за один вечер свела знакомство с половиной городской знати и оказалась в курсе последних сплетен и слухов, Евдокия сочла излишним. Да Савка и сам все прекрасно понимал. Просто обиделся, что хозяйка бросила его одного среди бар, да еще и насмехается.
— Скоро начнется дело, — заверила Евдокия. И, как водится, не обманула. Замахнулась купчиха не на что-нибудь, а на суконную мануфактуру. Под это дело присмотрела она пустующий амбар на самой окраине, слегка покосившийся, с провалившейся местами крышей, но просторный и с опорными столбами, сложенными из кирпича. По соседству с амбаром купила Евдокия бревенчатый дом с подворьем. Савке в том доме отводилась целая комната об одном окне. Также получил он двуколку с лошадью и, в придачу, повышение в статусе до хозяйского порученца. Как-то поутру вызывает его Евдокия и говорит:
— Сроку тебе день. Как хошь крутись, а чтобы к закату город знал, как отче наш, до последнего проулочка!
И с тем новоявленного порученца за ворота выпроводила. Покрутился Савка вокруг двора, повертелся, и боязно, а делать нечего. Нырнул в проулки, как в морскую пучину, поплутал вдоволь, покуролесил, а потом ничего, освоился помалу. За Оку съездил, на ярмарку. Там еще проще оказалось. Улицы все идут строго, как хочешь правь – не заблудишь. После придумал Савка забаву. Догонит пешехода какого и кричит:
— Садись, дядя, довезу куда надо задаром. Только ты мне дорогу покажи и расскажи, где что.
Пешие и рады, ног ломать, поди, неохота. Так запомнил Савка где биржа, где губернатора усадьба, где китайский город. Узнал, что округлые башни это водокачки и нужны они для того, чтобы в дома вода сама текла и чтобы летом, для услаждения взоров, фонтаны били. Сгонял на станцию, на паровозы диковинные поглазел, что не только сами, без лошадей ездят, а еще и груженые составы волокут. Одним словом, ощутил себя вольной птицей на просторе. По случаю сему случилось у Савки настроение весьма приподнятое, и решил он на радостях завернуть в чайную, коняжке притомившейся овса задать, да и самому тарелочку щец с мясом откушать. Подзасиделся малость – разморило в тепле, — а когда вышел, уж и стемнело почти. Ни луны на небе, ни звезд, темень вокруг непроглядная. Ближе к центру хотя бы фонари попадались, а у окраин ни огонька, ни лучины – окна все ставнями забраны. Крутился Савка крутился, не узнает мест, хоть тресни. Пробовал в двери стучаться, да куда доехать нужно, толком объяснить не может, никто о купчихе Кулаковой слыхом не слыхивал. Езжай, говорят, добрый человек, как знаешь, а не то сейчас кобелей спустим. Пригорюнился Савка, поводья бросил. Придется, думает, ночь коротать в коляске сидючи, а уж выбираться повидну. Тут лошадка пофыркала, головой тряхнула и потянула сама куда-то, сатана. Часу не прошло, вывезла родимая, до конюшен, где до этого стояла. А уж от тех конюшен Савка дорогу знал.
— Ну, коли не заблудил, — приговорила Евдокия на следующий день, — то и с работой сладишь!
И с той поры началась для Савки новая жизнь. То плотников найди, то лес привези, то доски, то кирпич, то кровельное железо. Отсчитает Евдокия стопку ассигнаций да напутствует:
— Трать с умом! За каждый рупь спрошу
И свободы Савке больше, но и ответ строже. Хоть плашмя ложись, а поручение надлежит исполнить в срок. Поначалу тушевался Савка, за голову хватался. Город огромный, незнакомый, поди разберись что к чему. Перед мастеровыми робел, с подрядчиками, что норовят обжулить, маху давал, да хозяйка еще добавляла на орехи за огрехи. Натерпелся. А после ничего, пообвыкся, освоился, голосом овладел уверенным – ни дать, ни взять: приказной человек. И уважения ему сразу прибыло. Пусть шапку ломать, да кланяться при встрече не стали, а величать Савку начали уже по полному имени, Савелий. Хоть по-скромному начинала Евдокия дело, помалу, а стала ей мануфактура в копеечку. Савка своими только руками столько деньжищ потрогал, что хватило бы ему до конца дней безбедно, да еще бы и детям осталось. А только это лишь малая толика хозяйских вложений была. Когда амбар поправили, прорубили в стенах окна, печи сложили внутри для обогрева, обнесли вкругорядь высоким забором, явился свету мастер по суконному делу, немец с фамилией Пепке. Работал он до этого у другого нижегородского фабриканта, тоже немца, да, видать, повздорил с хозяином из-за чего-то, тот и вышвырнул земляка вон без выходного расчета. Ауффидерзейн, мол, херр Пепке! Подавайся на хауз! Был немец высок, тощ, лицом некрасив, голосом говорил скрипучим, будто телега едет с немазаными осями, носил широкополую шляпу, ремень с квадратной пряжкой и ботфорты агромадного размера, в коих вышагивал, пристукивая тростью с набалдашником, как цапля по болоту. Да еще нос имел такой же длинный, крючком книзу загнутый. Русские слова выговаривал немец сносно, только знал таких слов всего три: "шволочь", "вотка" и "душечка". Впрочем, в упомянутые слова интересы немца вполне укладывались. Заморскую фамилию работный люд быстро переиначил на свой манер, стали немца звать Пепкой. Да еще поговорку про него зарифмовали: "Мастер Пепка делает крепко!"
Сунул Пепка свой шнобель в бывший амбар – будущую факторию и интересуется, это что, мол, есть за помещение? Ему отвечают, цех это по производству сукна. Немец за голову схватился:
— Ох, майн готт! Невожможно! Никак нельзя!
Побежал к хозяйке, словами сыплет немецкими, руками длиннющими размахивает для убедительности. Сукно, говорит, не лапти, на коленках не сплетешь! Тут технология требуется, машинерия, приспособления разные, и бумажным списком Евдокии тычет.
— Добро, — отвечает та. — Вот ты мне, херр Пепка, мастер заморский, таковое оборудование и поставь!
Немец рожу скрючил, вроде как мозговые размышления изобразил, и ответствует, дескать, что он заради хозяйки на такое бремя непосильное подписаться гораздый, и в трудах тяжких жилы надорвет, но в полгода обещает факторию наладить. И стоит собственного героизма преисполненный, будто не Пепка он, а король Фридрих. Разулыбалась Евдокия.
— Зело радостно мне такие речи слышать, — говорит. — Иных и не ожидала… Только сроку тебе, Пепка-мастер, херр заморский, десять дней. А так, по плану в целом, больше возражений не имею.
Немец пятнами пошел. Стоит – не падает лишь потому, что затылком в косяк уперся. Кликнула Евдокия дворню:
— Робяты! Влейте-ка в Пепку чарку, да отпарьте в баньке веничком. Заработался мастер, утомился, треба ему в себя прийти. Только не переусердствуйте там, чтобы к утру жив был!..
Чуть свет велела Евдокия заложить коляску и Савку кликнуть. Пепку тепленького из постели вынули и помчали ткацкую машинерию сыскивать. По слесарным мастерским прокатились, по цехам железным, что-то там сторговали. После поехали по текстильным мануфактурам, нету ли, дескать, у вас какого станка на продажу? Весьма радовались фабриканты такому визиту, сплавляли по случаю все старое, поломанное, ненужное.