Не ограничиваясь контактами с московскими троцкистами, Дрейцер в мае 1935 г., находясь в служебной командировке в Киеве, встретился со своим хорошим знакомым Д. А. Шмидтом, командиром 8-й мотомеханизированной бригады Киевского военного округа, и якобы получил от него принципиальное согласие на участие в деятельности заговорщицкой организации.
Дрейцер также сообщил следователям, что, для руководства всей контрреволюционной работой в Москве, был создан московский центр троцкистско-зиновьевского блока в составе его, Дрейцера (правда, в Москве он бывал лишь наездами, во время командировок), и двух видных зиновьевцев — Р. В. Пикеля и И. И. Рейнгольда (руководитель центра).
Показания Дрейцера впервые давали выход на Троцкого (до этого все инструкции из-за границы обвиняемые будто бы получали от его сына Льва Седова), перспективными были также идея «московского центра» троцкистско-зиновьевского блока, которому можно было инкриминировать теперь какие-нибудь конкретные планы подготовки убийства Сталина, и контакты с Д. А. Шмидтом — выявление заговорщиков в военной среде во все времена рассматривалось как серьезный успех следствия.
Воодушевленный полученным результатом, Агранов не стал останавливаться на достигнутом и в тот же день, по горячим следам, допросил находящегося в распоряжении московских чекистов «сообщника» Дрейцера по «московскому центру» Р. В. Пикеля. Тот показания Дрейцера подтвердил. Ссылаясь на информацию, будто бы переданную ему руководителем «московского центра» И. И. Рейнгольдом, он сообщил, что в 1933 г. «объединенный всесоюзный центр троцкистско-зиновьевского блока решил нанести ВКП(б) сокрушительный удар путем ряда террористических актов, задачей которых было обезглавить руководство и захватить власть в стране»{184}.
Решение об этом было якобы принято Зиновьевым, Каменевым и Смирновым, и среди намеченных жертв, помимо Сталина, значились также Киров, Каганович и Ворошилов. Особое внимание уделялось подготовке убийства Кирова.
«Его расценивали как молодого, талантливого, растущего руководителя, близкого человека к Сталину, организатора разгрома зиновьевцев в Ленинграде… Зиновьев и Каменев, — продолжал фантазировать Р. В. Пикель, — считали недостаточным организовать покушение против Сталина. Их дословное выражение: «Мало вырвать дуб, надо уничтожить все то молодое, что около этого дуба растет»{185}.
После того как были получены изобличающие показания на основных фигурантов предстоящего процесса — Троцкого (заочный участник), Зиновьева, Каменева и других, — дальнейшие усилия чекистов и контролирующего их Ежова были направлены на получение аналогичных по содержанию показаний от возможно большего числа арестованных. Полной уверенности, что удастся сломить Зиновьева, Каменева и Смирнова и заставить их оговорить себя, не было, и массированные обвинения в их адрес со стороны бывших единомышленников и «сообщников» должны были убедить их в бессмысленности сопротивления (раз уж следствию и так «все известно») и, кроме того, стать той доказательной базой, которой будет достаточно для суда, в том числе и открытого.
В свое время была даже изобретена специальная теория, призванная придать голословным обвинениям, звучащим на всех проводимых в СССР политических процессах, статус полноценного доказательства. Ее сформулировал на Шахтинском процессе в 1928 г. будущий нарком юстиции СССР Н. В. Крыленко, представлявший тогда в суде сторону государственного обвинения. Крыленко заявил:
«Здесь прошли перед нами в довольно большом количестве те факты, часто встречающиеся в судебной практике, которые именуются «оговорами» и которые имеют весьма условное доказательное значение… Сам по себе оговор, конечно, мало что значит, но если этот оговор будет повторяться неоднократно разными лицами, если эти оговоры будут совпадать в тех или иных своих мелочах или деталях, если эти оговоры будут даны различными лицами в различных местах или если оговаривающие были допрошены разными лицами и в различном разрезе следовательского предварительного расследования, — такие оговоры приобретают полное доказательное значение»{186}.
Так что теперь нужно было всего лишь получить от «разных лиц, в различных местах и в различном разрезе следовательского предварительного расследования» побольше заявлений о преступных замыслах лидеров «троцкистско-зиновьевского блока» и их укрывшегося за границей сообщника Троцкого, а дальше пускай суровый, но справедливый советский суд определит, как следует поступать с этой, говоря словами Сталина, «безыдейной и беспринципной бандой вредителей, диверсантов, шпионов и убийц».
Еще раз допросили Е. А. Дрейцера. Он «вспомнил» конкретных лиц, намеченных, в соответствии с указаниями Троцкого, для подготовки теракта против Сталина. Его убийство якобы планировалось осуществить либо в р-не Можайского шоссе и Дорогомиловской улицы, по пути следования машины с вождем в Кремль или обратно, либо во время демонстрации на Красной площади, либо при посещении одного из московских театров. Дрейцер также уточнил, что командира 8-й мотомеханизированной бригады Д. А. Шмидта он не просто вовлек в организацию, но и обсудил с ним различные варианты покушения на наркома обороны Ворошилова и что, кроме Шмидта, он еще завербовал с теми же целями своего давнего знакомого, начальника штаба 18-й авиабригады майора Б. И. Кузьмичева.
Дошла очередь и до уже неоднократно упоминавшегося в следственных протоколах близкого друга И. Н. Смирнова и тоже видного троцкиста С. В. Мрачковского. К этому времени 53-летний Мрачковский был уже сломлен как физически, так и морально. Сказывались и ранения, полученные в годы Гражданской войны, и та тяжелая психологическая обстановка, в которой он находился с момента ареста в начале 1935 года. В мае 1936-го его жена, добившаяся разрешения на свидание с ним, писала секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Андрееву, прося изменить режим содержания мужа в тюрьме: «Мрачковский — форменный инвалид, совершеннейший старик, едва передвигающий [больную] ногу». («Послать ее к черту», — наложил Ежов резолюцию на попавшую к нему просьбу{187}).
Сопротивляться следствию Мрачковский был уже не в состоянии, и начальник Иностранного отдела ГУГБ НКВД А. А. Слуцкий, которому поручено было им заниматься, сумел склонить его к сотрудничеству. Мрачковский подтвердил факт создания в 1932 году для борьбы с руководством ВКП(б) «всеми доступными средствами» блока между троцкистами и зиновьевцами во главе с Каменевым, Зиновьевым, Смирновым, им, Мрачковским, и некоторыми другими, упомянул о существовании московского центра организации, рассказал о якобы полученном и уничтоженном им секретном послании Троцкого Дрейцеру с призывом к убийству Сталина и Ворошилова.
Допрошенный в те же дни еще один «заговорщик», Э. С. Гольцман, поведал о своей встрече с Троцким в Копенгагене, куда тот приезжал в конце ноября 1932-го из Турции по приглашению местной студенческой организации. Гольцман, работавший тогда в советском торгпредстве в Германии, будто бы договорился с сыном Троцкого Л. Седовым, что они встретятся в Копенгагене в отеле «Бристоль» и отправятся вместе на встречу с Троцким. Во время состоявшегося свидания, узнав, что Гольцман скоро возвращается в Союз, Троцкий, якобы, попросил передать И. Н. Смирнову, что считает основной задачей троцкистской организации в СССР устранение Сталина и что единственным способом решить эту задачу является террор.
Удалось подтвердить и обвинения в адрес Зиновьева. Допрошенный ленинградскими чекистами его бывший секретарь Н. М. Моторин «признался», что в 1934 г. возглавлял одну из групп, занятых подготовкой убийства Кирова. Соответствующее задание было якобы получено им от И. П. Бакаева, а затем подтверждено при личной встрече с Г. Е. Зиновьевым осенью 1934 г.