Я все это изложил Матитиягу и говорю:
– Теперь понятно?
– Понятно… – говорит. – Ты мне когда-нибудь еще раз объяснишь.
38
Но только сегодня Матитиягу и не думал даже ко мне с русской правизной приставать, а совсем с другим.
Между прочим, пока я гулял и на обнаженные части любовался (плечиков и спинок голых тоже полно), настоятельной потребности в перкосете не ощущал. Неужели эти капли таки действуют? Вспомнил и опять капнул. Но знаю, что перкосет понадобится, и иду в аптеку к Инессе. Увидит мой ходунок, не может быть, чтоб не смягчилась, тем более она, кажется, вышла замуж.
Пробиваемся мы с Ициком через толпу, народу полно. Канун Йом Кипура, когда начинается пост, будет только через два дня, но люди начинают готовиться загодя, рыбу закупают для гефильте фиша, мясо, рис, приправы для национальных восточных кушаний, фрукты-овощи, вообще все, чтобы загрузиться как следует перед самым постом, а после поста и еще лучше. Закупаются, как к осаде готовятся, а и всего-то на пару дней, включая пост.
Хотя стараются ходунок мой не толкать, но страх меня берет жуткий, проклинаю себя, что с битым своим стеклянным скелетом полез в такое столпотворение. Чувствую, что необходимо передохнуть, а впереди как раз лавочка Матитиягу.
Оторвал я его от газетки, он обрадовался, поохал надо мной, как положено, порасспрашивал про ногу, но я вижу, что ему только воспитание не позволяет сразу заговорить про другое. Сперва налил мне кофе, Ицику в горсть насыпал какой-то картофельной гадости из пакетика и говорит:
– Ну, рассказывай.
– Да что рассказывать, – говорю, – чего я такого в больнице мог увидеть.
– А кроме больницы?
– Кроме больницы? Остальное ты все, – говорю, – в газете прочел. Теумим вот, близнецы американские…
– Да ладно тебе, теумим, – говорит, – ты про главное расскажи.
– Про главное? – Неужели он про Татьяну узнал? Нет, не может быть, откуда. – Какое еще главное?
Обиделся.
– Скрытные вы все, – говорит, – никогда ничего не расскажете.
– Да о чем ты? У меня вот сейчас главное – до аптеки дотащиться и лекарство купить.
– Уж наверно, – говорит и губы поджимает. – Весь шук об этом толкует, а ты не знаешь.
– Ей-богу, – говорю, – не знаю, о чем весь шук толкует. И какое это имеет ко мне отношение?
– А такое, что ты в этом доме живешь и все должен знать.
Я чуть с табуретки не свалился.
Неужели про камни? И все уже толкуют?!
Так и есть.
До шука, оказывается, дошло много разных слухов, но только вот именно слухов. Не то полиция клад у меня во дворе ищет, не то уже нашла, или нашла не полиция, а хозяин ресторана с официантом, или не нашли, а спрятали, или спрятал один, а другой нашел и украл, схватились между собой из-за этого и кокнули друг друга, и где теперь клад – неизвестно. Точно знают одно, а именно что кокнули, потому что про это даже в новостях по телевизору было, про взаимное убийство, но про причину было сказано – пока неясна, криминогенные, мол, разборки, и ведется расследование. А я и телевизора-то эти дни почти не смотрел.
Ицик стоит, уши развесил, даже картошку свою грызть перестал.
Вот такие пироги. Называется – никто никогда ничего не узнает!
39
Я там в лавочке у Матитиягу слегка того, свалился-таки с табуретки. От слабости, все же первый раз вышел, и от жары, но больше всего, наверное, от шока. Весь базар про мои камни болтает!
Не то чтобы стал совсем без сознания, но весь как ватный.
Ицик сбегал за Йихьей, они вместе с Матитиягу притащили меня домой. Про аптеку я начисто забыл, вспомнил только дома, и хрен с ней, думаю, а вместо этого покапал под язык из темной бутылочки.
И как только я чуть-чуть очухался и проводил приятелей, то сразу решил, что больше со всей этой историей с камнями дела иметь не хочу. Категорически и окончательно. И даже парочку мою дожидаться не буду, пусть до Йом Кипура все из дому уйдет. Там в интернете, в этом красном «призыве», есть адрес этой страхкомпании, сейчас найду его, выну камни, запакую в картонку и пошлю посылочкой по обычной почте. Дойдет – их счастье, а не дойдет – мое дело маленькое и плевать. Никакого номера счета писать не буду, да и не знаю я его. И обратного адреса не дам, а их адрес – вырежу буковки из газеты и приклею. Чтоб никаких следов.
Прошу Ицика купить мне англоговорящую газетку, английский язык, мол, изучаю, и жду с нетерпением, чтоб ушел. А он все не уходит и не уходит, крутится по квартире, чайник включил, предлагает кофе сделать.
– Не надо мне кофе, Ицик, иди домой, я хочу спокойно полежать, – и демонстративно капаю в рот лекарство.
А он мне:
– Вот, – говорит, – разбогатеет кто-то, кто этот клад найдет!
– Ох, – говорю, – Ицик, наслушался ты сегодня. И зачем только ты слушаешь эти базарные бредни?
– Нет, – говорит, – совсем не сегодня, и совсем не бредни. Сам знаешь, что не бредни. Я уж больше недели, как услышал, и в интернете на полицейский сайт сходил, и все теперь знаю.
Ах ты, паршивец маленький, ах ты, вошка интернетная!
– Что ты знаешь? Какой еще полицейский сайт?
– А такой, что в нем все полицейские новости!
– Как раз, станет тебе полиция свои новости выкладывать.
– Ну-у… – говорит, – почему полиция… это не полиция… Но там все есть, и что убили друг друга, и про ресторан, и про наш двор…
– И из-за чего убили – есть?
– И из-за чего…
– Ну?
– Из-за бриллиантов краденых, вот из-за чего.
– Да что ты говоришь? Бриллиа-анты! Это надо же! И много?
– Очень много… Но где они теперь – про это ничего нет, не знают… и про тебя там тоже ничего нет…
– А я тут при чем?
– Да как же… Они ведь у тебя искали… и не нашли…
Но про это, кроме меня, никто не знает.
Положим, полиция-то как раз знает, и крот их внутренний знает, только несколько иную версию. Ну и что? Приняли эту версию, меня не трогают, и ладно. Скорей, скорей развязаться!
– Ицик, – говорю, – и чего ты так волнуешься? Вор у вора украл, вор с вором расплевался, вор вора прикончил, туда им и дорога. Держись от всего этого подальше. Нам-то что?
– А нам, – он говорит, – то, что надо нам эти бриллианты поискать.
– Ах ты, Ицинька, – смеюсь ласково, а сам бы просто придавил его, – смешной ты ребенок. Воры не нашли, полиция не нашла, а мы с тобой найдем!
– Может, не найдем, а может, и найдем. Я думаю, они где-то здесь, в нашем доме или рядом.
– Ну, ищи, – смеюсь. – Найдешь – расскажешь.
Он вздыхает:
– Буду искать.
– Ищи, милый, а пока беги за газеткой.
– А ты, значит, не хочешь?
– Чего не хочу?
– Искать эти бриллианты? Тебе деньги не нужны?
Тут уж я искренне рассмеялся:
– Деньги? Ты что, продавать их собрался? Ой, не могу, Ицик. Или в полицию отнесешь, а она тебе за это заплатит? Полиция тебе знак отличия даст, за честный гражданский поступок. Ступай, ступай, ищи!
Вот ведь шантажист несовершеннолетний. Чует, чует, что близко, но настоящих данных у него нет. Что он может сделать?
И все равно, скорей, скорей покончить.
– Нет, – он говорит, – полиция не заплатит, и не продавать, а немцы предлагают полмиллиона долларов награды.
40
Я уже упоминал как-то, что раньше слабо чувствовал себя евреем.
И что родственников со стороны матери у меня практически не было, то есть просто ни одного. Со стороны отца были, но я с ними мало общался – они мою мать терпеть не могли и винили, что отец спился. А со стороны матери никого. Дед с бабкой были когда-то, ясное дело, но я только и знал про них, что оба рано умерли.
А так – мне не особо и нужно было, на что они, родственники? Лишняя головная боль. Я и не спрашивал, от чего, например, дед с бабкой умерли и где другие, а мать у меня была не слишком разговорчивая, особенно на эти темы. Теперь-то я понимаю, что это она меня оберегала, по принципу – меньше знаешь, дальше будешь.