— Не чаял я, что Царь-то так плох. Ермак говорил, что Царя он моложее не намного. А вон поди ж ты! Рази можно сравнивать: Ермак молодец хоть куда, Царь на вид чуть не вдвое старше.
— Не жилец он! — сказал Черкас. — От него уж землей пахнет! Не жилец… Хоть бы скорее подмогу набрать да к нашим возвернуться! Хоть бы скорее!
Но отпускать казаков из Москвы никто не собирался! Верный себе, Иван-царь казаков попридержал, вроде как в гостях, а вроде как и в заложниках.
Приказано было готовить зимний поход.
Казаков вызвали второй раз. Царь долго расспрашивал их о снегах и морозах и приказал перенести поход на весну. «Ныне, — писал он Строгановым, которым прежде было предписано готовить зимний но ход, — до нас слух дошел, что в Сибирь зимним путем на конех пройтить не мочно».
— Через чего ж не мочно?! — толковали меж собою казаки. — Ходят и пермичи, и вогуличи! Через чего ж не мочно? Скорее посылать надо!
Но их никто не слушал. Составив «скаски», дьяки словно бы и не читали их. Когда казаки выслушивали, как дьяки рассуждают меж собою о походе, — только диву давались.
Они бы еще больше удивились, если бы узнали, что к походу в Сибирь готовятся всего три сотни стрельцов.
Боярская дума, завороженная тем, что пять сотен казаков взяли Сибирь-страну (хотя казаки настаивали, что Сибирь не страна, а город!), решила после недолгого обсуждения, что трех сотен вполне хватит.
Собирать отряд поручили князю Волховскому. Князь хоть и носил высокий титул, к знати не относился. Высоких покровителей не имел. Служил воеводою в Богом забытом городишке Курмыш на Волге. По спискам он числился как «литва дворовая» и владел поместьями малыми в Муроме да в Ростове. За счет своих прибытков снарядиться как надо бы не мог и всецело надеялся на казну да на бояр Строгановых. Были ему приданы в помощники стрелецкий голова Иван Киреев да стрелецкий голова Иван Глухов.
Приказано было сбирать отряд в Перми. Сюда привели сто стрельцов из Казани и Свияжска, сотню наскребли из отрядов на Вятке и в самой Перми, третью с трудом набирали по иным городам. Стрелецкие головы списывали в этот отряд стрельцов «маломочных», к службе не шибко гожих. Идти в Сибирь было приказано по весне.
Но к весне Царь совсем ослабел, захворал и отстранился от дел. Он распух так, что едва мог ступить на ноги. Его носили в креслах по дворцу — чаще всего в палату, где сохранялась казна и грудами лежали драгоценные каменья, кои Иван собирал всю жизнь.
Слабым голосом он, как обычно, рассказывал о свойствах камней, но эти лекции не длились так долго, как прежде, Царь быстро утомлялся.
Часто он посылал к волхвам и колдунам погадать о своей судьбе. Гадатели были изрядные. И некоторые не страшась говорили Царю все приметы, по которым ему выходило умереть 19 марта 1584 года. Царь и верил, и не верил. Гадал сам на каменьях, на пауках. Каждый раз выходило по-разному.
Утром этого дня он прочитал свое завещание. Приказал приготовить себе баню и отправил своего любимца Вельского справиться о приметах. По приметам Царю выходила сегодня смерть.
— Царь зароет вас всех в землю живьем или сожжет за ложные предсказания и обман. День наступил, а Царь так же крепок и невредим, как прежде был! — сказал гадателям Вельский.
— Боярин, не гневайся! — отвечали гадальщики. — День только что наступил, а тебе известно, что он кончается с солнечным закатом.
Около третьего часа Царь пошел в баню. Мылся долго, певчие, которые обычно пели Царю, когда он мылся, изрядно устали. Мылся он часа четыре, чувствовал себя свежее. Его привели в покои, усадили на постель.
Иван приказал Родиону Биркену принести шахматный столик и велел расставить шахматы. Борис Годунов и другие любимцы Царя Ивана стояли вокруг стола. Иван был в сподниках и холщовой рубахе… Вдруг он ослабел и упал навзничь.
Поднялся крик, смятение: кто посылал за водкой, кто — в аптеку, за золотоцветом, кто за духовниками и медиком.
Тем временем у Царя остановилось дыхание и он стал окостеневать. Чтобы восстановить тишину, стали говорить, что есть надежда на его выздоровление. Борис Годунов, Богдан Вельский и все правительство вышли на галерею на высокое крыльцо и закричали стрельцам, чтобы те заперли во дворце все ворота и стояли у орудий с зажженными фитилями. Все ворота Кремля заперли. На стену выбежала стража.
Утром митрополиты, епископы и бояре собрались во дворец и, толкаясь и теснясь, торопливо прикладывались к Евангелию и кресту, присягая новому Царю Федору Иоанновичу.
Двенадцать тысяч стрельцов, не считая казаков городовых и служилых татар, оцепили Кремль, держа оборону, — боялись мятежа…
В суете о ермаковцах забыли. Их не отправляли в Сибирь, не отпускали из Москвы и держали неизвестно для чего… Когда перестали платить жалование, казаки пали на кормление к сотнику Алиму, войдя сверх штата в его городовую сотню. Тем и жили.
Семен Волховский не имел иного приказа, чем тот, где предписывалось по весне идти в Сибирь через Камень. Упустив весеннее половодье, по обмелевшим за лето рекам повел три сотни стрельцов, набранных с бору по сосенке в разных городах, на подмогу Ермаку, вероятно, мечтая сменить своим государевым гарнизоном удачливый сброд, которым для него, дворянина, были казаки.
Снаряжали его Строгановы. В отличие от Ермака, Волховский брал все, что ему давали, грузил на тяжелые, уже тронутые гнильцой струги и щедро оставлял расписки за полученное снаряжение и провиант…
Государевы стрельцы
Ермак, не надеясь на прибытие подмоги, еще в мае приказал сеять хлеб. Вольные казаки было взбунтовались: мы, мол, никогда хлеба не сеяли, и на что он нам!
— А что зимой жрать будете? — рявкнул Ермак. — Присылок-то из Руси нет! Дошли наши к Царю або нет — неведомо. А жить небось все хотите!
Воровские же казаки с удовольствием принялись ладить сохи. В окрестностях Каш лыка не много пашни было. Потому подняли ее сравнительно легко. Даже припахали немного целины.
Чтобы показать пример вольным казакам, презрительно глядевшим на воровских, сноровисто, по-мужицки нажимавшим на кичиги сох, Ермак и сам попробовал пахать…
Соха будто живая выскакивала из борозды. Ничего не получалось.
— Невелика премудрость! — отбирая у атамана соху, сказал Гаврила Ильин. — А уметь надо!
Сам он, не кичась своим есаульством, с удовольствием пахал, и косил, и махал топором.
Якбулат-ермаковец только посмеивался:
— Мужик, он и есть мужик! И сколько бы он в степи человеком ни был, а все на мякину его тянет!
— Кому что… — вздыхал Ермак.
Рыжий немец посчитал, прикинул и заверил, что ежели уродится жито, то на триста казаков должно хватить до весны.
Ну, вот и ладно! А там рыбки понасушим, дичины набьем, медведей да лосей… Проживем!
Горевали только, что репы в этих местах отродясь не сеяли — а как без нее жить! Для русского человека репа — основная еда.
Но не сеяли репы в Сибири, а семян принести никто иг догадался. А вот лука татары принесли много. Видать, любили эту еду. Как без лука бешбармак варить?
Так повелось, что за любым делом все бегали посматривать, как там жито растет. А оно уродилось изрядным. В августе скосили, поставили в скирды. Потихоньку начали молотить и Маметкула пленного угощали бешбармаком, где тесто было из своей муки.
В Кашлыке проконопатили амбары. Построили овины и бережно свезли все снопы с поля, дорожа каждым зернышком.
Из Кашлыка ушли все татары, откочевали в свои улусы и Кучумовы жены. Кто знает, как сложились их судьбы?
Ермак вспоминал о них и о сгоревшей Зейнаб… Но редко, за трудами да учением воинским было не до воспоминаний. С утра бил довбуш, и казаки становились на учение или шли по работам, в караулы, разъезды, ежели не было какого общего дела: ясашную отару пригнать или сходить на вылазку, на стругах сплавать — пошарить по окрестностям — нет ли какой опасности от неизвестно куда сгинувшего Кучума.