Комендант прошел к опушке и приложил к глазам бинокль. На краю поляны лежал самолет, метрах в ста от него, у озерца, возвышался небольшой холм. Офицеру показалось даже, что там никого нет. Высота молчала. Со всех сторон к ней, сжимая кольцо, приближались цепи немецких и финских солдат.
Внезапно холм ожил. По наступающим ударили очереди автоматических пушек и пулеметов. Солдаты залегли. Тогда из укрытий с возвышенности зацокали одиночные короткие хлопки автоматов. Русские метко стреляли по лежащим на открытом поле врагам.
— Дьявольщина, так они всех перестреляют, как куропаток. Поручик, прикажите людям отойти!
— Надеюсь, теперь вы убедились сами, — начал офицер.
— Помолчите лучше. Да быстрее выполняйте приказ.
Немцы и финны отошли к лесу. Стрельба с холма прекратилась.
— Поручик, — позвал обер-лейтенант, — предложите им сдаться. Пообещайте, что их не расстреляют.
— А как это сделать? У меня никто не знает русского. Да и вряд ли это поможет, я встречался уже с большевиками, знаю их. Бесполезно.
— Хорошо, я сам возглавлю атаку в центре, а вы ударьте с фланга, от шоссе…
— Мишин? — позвал Бахметьев.
— Я здесь, товарищ капитан.
— Проползите по окопчикам, как там дела?
— Есть! — Стрелок пополз по траншее, соединяющей окопы.
Мишин скоро вернулся.
— Плохо, товарищ капитан. Трое нас, живых: вы, я и штурман, он ранен, правда, но говорит, что порядок.
— А с боезапасом?
— Вот все, — старшина положил в окоп три диска и шесть гранат, — и еще пара обойм к пистолету.
— Давай поделимся по-братски. Кстати, водички нет у тебя?
— Есть. Пейте, — Мишин протянул фляжку. — Все, все пейте, потом к озеру сползаю, еще принесу.
«Будет ли это «потом», — думал капитан. — Осталось нас двое, Штурман не в счет. Никогда не представлял, что придется вот так, вдали от Родины, летчику погибнуть, как пехотинцу. Глупо! Жалко ребят! Но лучше не думать об этом, не раскисать. Пока дышим — мы живы, ну а дальше уж не от нас зависит».
В голове гудело. Саднила оцарапанная пулей шея. Капитан положил голову на руки и закрыл глаза.
Наступила ночь. Обер-лейтенант задумчиво смотрел на еле маячивший за стволами деревьев холм. Коммунисты свалились как снег на голову, расхлебывай теперь эту кашу! Ведь о событиях, наверное, уже знают там, наверху. И все это под самым носом Маннергейма и в то время, когда, казалось бы, война приближается к концу; передовые части далеко от России, а почти у стен Хельсинки — русские. Парадокс!
Он приказал оттянуть окружение к опушке и подождать до утра, время от времени давать ракеты, освещая поляну.
— Товарищ капитан? — Старшина легонько тронул Бахметьева за плечо.
Из темноты к нему почти вплотную приблизилось закопченное лицо старшины.
— Штурман умер…
— Жаль… — тихо отозвался капитан. — Одни мы теперь с тобой. Ведь тоже долго не протянем, а?
— Сначала страшновато было. А потом увидел, как наши гибнут, так вот, честное слово, ничего не боюсь. Возмущение меня взяло: ярость, что ли. Зубами фашистов рвать готов.
— Ладно, нас хоронить рано. Мы еще дышим. Иди на свое место…
С рассветом комендант приказал начать решительный штурм.
— Пусть атакуют со всех сторон сразу, не жалейте солдат. Вперед, задавите их, залейте кровью.
В бой ринулось около сотни гитлеровцев.
Чувствовалось, что обороняющихся совсем мало. Ухнуло несколько взрывов, раздалась и тотчас захлебнулась, очевидно, последняя очередь…
![Искатель. 1975. Выпуск №3 i_016.png](https://litlife.club/books/167787/read/images/i_016.png)
Фашисты ворвались на перепаханную и иссеченную пулями высоту.
Вид ее был ужасен. Очевидно, прежде чем умереть, каждый защитник был несколько раз ранен. Кругом валялись гильзы патронов и снарядов. Живым из русских летчиков был только один: высокий старшина. Он сидел, прислонившись спиной к ящику из-под консервов; глаза его были закрыты, лицо и гимнастерка — в крови. Одна рука безжизненно висела вдоль туловища, вторую он держал у рта и зубами пытался выдернуть кольцо гранаты. Офицер поднял парабеллум.
— Отставить! — Комендант шагнул вперед. — Отберите у него гранату. И не трогать его, он честный солдат. Они все свято выполнили свой долг и стоят роты ваших егерей. Перевяжите и отправьте в лагерь, и пусть мужество этого русского парня будет примером для всех нас. Остальных похоронить…
Перед его глазами был длинный настил из грязных неструганых досок. Мишин попытался привстать, но тут же в изнеможении откинулся на спину. Тело было точно чужое. Стягивающие грудь и руку бинты не давали пошевельнуться. Каждое движение вызывало боль. В затылке, будто налитом свинцом, отдавался каждый шорох. Сначала ему показалось, что он один, но потом из сумерек появилось чье-то бледное лицо, и старшина услышал тихий, как шепот, голос:
— Отошел, кажется, а мы-то думали, не жилец ты.
Мишин еле-еле различал склонившуюся над ним фигуру.
— Где я? Как попал сюда?
— Тише, милый, тише. В лагере для военнопленных ты, где же еще. Два дня в сознание не приходил, считали — все, отмаялся, ан нет, очухался. На-ка попей. Сказывали, дружкам твоим всем конец.
Старшина со стоном приподнял голову. Он жадно приник к ржавому краю консервной банки. Задыхаясь, он пил и никак не мог напиться.
Потом Мишин долго лежал, медленно приходя в себя. В бараке стало совсем темно. Старшина заснул…
Вечером барак был полон народа. Слева и справа, в проходах были люди. Некоторые, перетряхивая трухлявую солому, укладывались на нары, другие, придвинувшись к коптилке, чинили одежду. Мишин приподнялся и сел. Сейчас же кто-то рядом произнес:
— Ну чего тебе еще, лежи!..
Это был голос человека, который говорил с ним утром.
— Завтра, если увидят, что встал, ишачить погонят, деревья валить. Уж лучше прикинься, что не можешь, иначе заездят насмерть. Вас, летчиков, здесь ненавидят, как и моряков. Лучше бы петлицы спорол, а?
— Кончай работу, — блоковой, размахивая палкой, шел между лежащих штабелями гладких и прямых бревен, — шевелись, лодыри, строиться на смотр живо!
— А что это за смотр? — спросил Мишин у соседа.
— Раз в месяц бывает. Приезжают хуторяне нашего брата в батраки набирать. Из лагеря освобождают, под залог, значит, к себе домой берут. Хорошо!
— Чего же хорошего в рабах ползать?
— А здесь ты не в рабах, чудак человек? Там же и бьют меньше, да и живешь сносно. Кормят хоть и отбросами, но все лучше, чем в лагере.
Заключенных выгнали на вырубленную, пестревшую свежими пеньками просеку: построили в одну шеренгу. Напротив стояли несколько хуторян-финнов. Вместе с офицером они пошли вдоль рядов осматривать узников. Все время о чем-то споря с комендантом, они выбирали батраков буквально как лошадей: щупали ноги и руки, заглядывали в рот, заставляли приседать.
![Искатель. 1975. Выпуск №3 i_017.png](https://litlife.club/books/167787/read/images/i_017.png)
![Искатель. 1975. Выпуск №3 i_018.png](https://litlife.club/books/167787/read/images/i_018.png)
Против старшины остановился высокий сухопарый финн лет пятидесяти пяти. Он, прищурясь, посмотрел на Мишина, сказал офицеру несколько слов и, вынув книжку, что-то записал.
— Ступай вот с ним. — Блоковой вытолкнул старшину из шеренги. — Радуйся, доходяга! И кому только такая рвань понадобилась?
Хозяина, взявшего к себе Мишина, звали Урхо Вайнен. Хутор его был далеко от моря, прямо к изгороди участка со всех сторон подступал густой девственный лес. Усадьба состояла из двух сараев, конюшни и большого дома, где, кроме Урхо и его жены, жили сын Тойво, портовый рабочий в Хельсинки, который очень редко приезжал на хутор, и молоденькая дочь Лайна. У хозяина была корова, лошадь и десяток свиней. За постройками, на выжженном среди чащи участке, тянулись огороды. Урхо хотя и плохо, но говорил по-русски. Когда он привел старшину, была суббота. Все домочадцы собирались в баню, повели и Мишина. Старик указал ему на лавку в углу сложенной из закопченных бревен небольшой бани, плеснул из ведра на раскаленные камни воду, от них тотчас повалил пар, в нос ударила густая волна от распаренной мяты и березовых листьев.