— Пошел!..
Парашютисты бегут цепочками вдоль бортов к люку и один за другим скрываются в его квадратном проеме.
Все небо усеяно белыми куполами, а самолеты подходят волнами и сбрасывают новые и новые группы десантников.
В самую критическую минуту на горизонте появляется вертолетный десант. Огромные стрекозы, сотрясая воздух ревом двигателей, садятся на поле. Из их бездонных чрев выползают по крутым сходням самоходки, машины с десантниками. И сразу же устремляются к цели.
«Противник» остановлен. Он медленно пятится, отходя к лесу. В «бой» брошены его резервы. Над нашими головами развертывается воздушная «схватка». Наша авиация, прикрывая десант, не подпускает к месту сражения вызванные «противником» самолеты.
Устроившись с рацией в глубокой канаве, связист сержант Копытов монотонно выкрикивает в микрофон позывные. По его сердитому лицу струятся ручьи пота. Но вдруг он умолкает, напряженно слушает и расплывается в радостной улыбке.
— Здорово прут, ангелы! Они уже на переправе!..
Борис Смагин
Перед ночным ударом
![Искатель. 1968. Выпуск №1 _04.png](https://litlife.club/books/167710/read/images/_04.png)
Ночью перестрелка немного затихла, а утром загромыхало снова. В горах эхо сильное, со всех сторон ревет, кажется, стреляют. Мы с Валькой сидим, опустив ноги в нашу яму. Локоть расположился неподалеку, закусывает, возится ложкой в банке с консервами. Банка уже почти пустая, поэтому и стоит звон — ложка скребется о стенки. Ночь была холодная, сейчас тепло, и мы обогреваемся, а поскольку не спим уже третьи сутки, в тепле очень хочется спать.
Локоть, наш ординарец, а во время работы наш бдительный часовой, недовольно ворчит. Его лейтенантов оставили без землянки, саперы в штабе корпуса на вес золота.
Вот и проводим мы нашу кочевую жизнь в яме. В общем-то жить можно. Натянули плащ-палатку, яму углубили, сделали ступеньки, подобие столика. Работаем — куда денешься.
Локтя в штабе так и зовут «отец лейтенантов», хотя Валька уже год как старший лейтенант, а я всего лишь младший. Не везет: после училища почти полгода проторчал в резерве штаба фронта, работал там, как ишак, но звания не давали. Потом попал в штаб дивизии, а после контузии — вот сюда.
Мы сидим балагурим. Валька курит, я лениво слежу за толстыми облаками, переругиваюсь с Локтем. Можно бы поспать, но скоро будет работа, не стоит себя расстраивать сном.
Тут, на НП, все расположилось рядом. У начальника штаба — прекрасная землянка, у оперативников — ничего себе. И связистам вырыли и инженеру, а вот нам, шифровальщикам, — не успели.
И вообще-то здесь все перемешалось. Наблюдательный пункт штаба корпуса, а в кустах неподалеку сидит батальон одной из наших дивизий, штаб ихнего полка за нами, а вот, чтобы попасть в штаб дивизии, надо пройти километра три по немецким позициям. Во фронтовом фольклоре это называется «слоеный пирог». Он вообще-то не очень сладкий, а тут еще горное исполнение — холмы, лощины, тропинки — запутаешься.
Ровно неделю тому назад попали в эту кашу. Гитлеровцы мучительно хотят прорваться на запад, а наш корпус загораживает им дорогу.
Где-то там, за лысоватой вершиной, в штабе дальней дивизии, сидят наши друзья лейтенант Кирсанов и капитан Окунев — основные корреспонденты. Связь с ними только по радио, поэтому все передают шифром.
Но сегодня ночью мы идем в наступление. Скоро будет боевой приказ. Его-то мы и ждем. Двум дивизиям можно послать нарочного, они сидят под боком. А в ту, дальнюю, нарочного посылать опасно. Остается только одно — шифровка.
Мы ждем. Надо заделать приказ побыстрее и передать на рацию. И шифровать придется потщательнее, радио постарается понаделать искажений, только смотри.
Локоть куда-то испарился. И мы с Валькой остаемся одни, без присмотра.
Вадька докуривает папиросу и встает.
— Кончай перекур!
Онсмачно потягивается и зычно кричит:
— Локоть! Бегом сюда, айн, цвай, драй!
Зачем ему понадобился наш дядька? А, понятно: из землянки начальника штаба бежит поджарый офицер в яркой кубанке, подполковник Скворцов. Начальник оперативного отдела сам несет боевой приказ. Мы встаем и ждем. Скворцов подскакивает к нашей яме, на ходу открывает планшетку.
— Вот, — сует он Вальке два мелко исписанных листа бумаги. — В четыре адреса. И поскорее, братцы, времени в обрез.
Я прыгаю в яму, набрасываю на четыре колышка плащ-палатку. Никто не видит, никто не должен видеть, что мы там в этой яме делаем. Так, вроде неплохо. Правда, писать неудобно. Но для этого наверху сидит Валька. Он и пишет, и караулит: заменяет пропавшего куда-то Локтя. Я не вижу, что там поделывает Валька, но отлично знаю, могу рассказать о каждом его движении. Вот он взял лист фанеры, наложил на него бланки, переложил копиркой, прикнопил, взял в руки карандаш, послюнявил его… Валька все делает неторопливо, зато очень добротно. И я уже слышу его спокойное:
— Я жду, можешь начинать.
Начали, так начали. Я беру бумаги, исписанные каллиграфическим почерком полковника Новикова. Старый генштабист, пишет, как учитель чистописания. Мне бы так! Быстро вхожу в темп. Многозначные группы цифр так и сыплются наверх, туда, где восседает Валька. Как это писал Ильф в записных книжках: «Шулеру надо иметь крепкий большой палец правой руки и абсолютно здоровое сердце». Нам тоже необходимо и то и другое.
Кто-то останавливается около нас. Мне видны лишь ноги, вернее, нижняя часть ног. Узенькие хромовые сапожки, в голенище немецкий кинжал. Узнаю Власенко.
— Ну, как колдуется?
Валька отвечает скороговоркой:
— Проходи, мальчик, своей дорогой. Не мешай творчеству.
Власенко хороший парень. Только почему-то стесняется своих пяти курсов филологического факультета, щеголяет жаргоном, носит за голенищем этот нож, которым, правда, наловчился открывать консервы, пьет чистый спирт, при случае может «выразиться». А вместе с тем отличный переводчик, хороший разведчик и смелый парень.
Я задал дьявольский темп. В голове цифры, одни только цифры. Вкалываю, как автомат. Интересно, сколько групп сейчас даю? Скорость нужна — приказ срочный. Но вот и подпись: «Начальник штаба корпуса полковник Новиков».
Ура! Можно немного передохнуть. Но недолго. Валька бросает мне копию шифровки и мчится на рацию, а я снова вкалываю. Локоть уже занял свой боевой пост, можно работать. Каждое возможное искажение нужно подавить в зародыше. Вот я и сижу расшифровываю свой только что зашифрованный текст. Все-таки за столом работать лучше. Ноги затекли, и спина устала.
Так, все правильно. Сегодня ночью дадим фрицам по шапке. По лощине пойдет танковая бригада. Я видел танкистов оттуда. Недавно получили новые машины, ребята что надо. Им только прорваться через горловину, а там…
Я кончаю, укладываю документы, вылезаю из ямы. Искажений немного — всего лишь три группы. Надо передать на рацию. Сую записку Локтю и заваливаюсь на спину, подложив под голову сумку. Локоть недоволен. «Опять мальчики не поедят вовремя», — наверняка думает он. Его оторвали от кашеварения, заставили бежать на рацию. Нехорошо. Локоть бережет нас, читает порой нудные нотации, но вообще мужик отличный, мы его очень любим.
Он галопом сбегал на рацию и уже возится с обедом. Наконец-то дорвался. У него на большой вышитой салфетке (из дому, кубанская) бутылка с молоком, концентрат, сахар и масло. Сейчас он согреет молоко и будет поить Вальку. У Вальки сильнейший бронхит. Он кашляет ночами напролет, давно уже не высыпается. Он очень верный друг, толстый Валька, учитель математики из сибирской деревни.
За последние дни он осунулся, щеки ввалились. Локоть боится за Валькины легкие, готовит для него смесь молока с маслом и еще какие-то специи.
Обед уже готов, а Вальки еще нет. Что он там делает, на рации?
Видно, ждет подтверждения, что телеграмма получена. Потом последует просьба повторить какие-нибудь группы, искаженные при передаче. И уже тогда все. Мы свое дело сделали.