– Да?
– Прощай, Киеу.
– Прощай, mon vieux[27].
И вскоре до Эллиота донеслось пение Киеу: его брат молился. Эллиот слышал его голос очень отчетливо, казалось, голос бродит кругами по пустому дому, озирается в сумерках, прощается с жизнью. Жаль, что Киеу оставил меня здесь одного, подумал Эллиот, а потом даже обрадовался: ему поручено очень ответственное дело. Значит, он чего-то стоит, что-то из себя представляет. Из всех живущих на земле Киеу выбрал именно его. Потому что они ближе, чем родные братья. Эллиот всегда мечтал о брате и никогда не считал Киеу таковым. Он только сейчас понял, что такое брат. Эллиота переполняли чувства, ему хотелось и плакать, и радоваться.
Он чувствовал себя живым.
Пение продолжалось, и Эллиоту показалось, что он ощущает запах благовоний. Как же он прежде ненавидел этот запах! И как теперь любит. Он явственно видел обнаженного Киеу, преклонившего колена перед статуэткой Будды.
Пистолет оттягивал руку, между пальцами и теплой рифленой рукоятью уже образовалась тонкая пленка пота. Он хотел перехватить пистолет в другую руку и вытереть потную ладонь, но боялся, что пропустит момент, когда Киеу закончит молитвы и не успеет сделать все так, как хочет брат. Он не мог рисковать, слишком ответственная на него возложена миссия.
На глаза наворачивались слезы. Может, от дыма благовоний? – подумал Эллиот. Он постоянно моргал, чтобы ничто не мешало ему отчетливо видеть дверной проем. Казалось, он очутился один в ночи, в тихой безветренной ночи. Но это была живая ночь, он чувствовал ее дыхание, ее пульс. И он не был одинок. С ним Киеу, и Эллиот чувствует себя сильнее и увереннее. Боль брата – моя боль. Мой брат, думал он. Мой брат.
Пение прекратилось.
Внезапное вторжение. По их мнению, в этом ему не было равных. Так они сказали, когда брали его на работу. А взяли его потому, что он был сыном Луиса Ричтера. Шесть дней они гоняли его по программе тестов и в конце концов определили его будущую специальность.
Через тринадцать месяцев, в день выпуска из Майнза, этот вывод подтвердил сам Джинсоку.
– Мой юный друг, – сказал тогда старик, – у тебя нюх норной собаки. Тебя спустят с поводка, и ты помчишься по подземному лабиринту, загоняя для них добычу. Ты сумеешь обнаружить то, что требуется, и тебя будет ждать успех там, где все остальные окажутся бессильны. Но есть и обратная сторона медали: чем лучше ты будешь выполнять свою работу, тем больше они будут взваливать на тебя. На тебя повесят большинство операций. Физически это не будет представлять для тебя проблем. Меня тревожит эмоциональная сторона твоей работы. То, что я тебе сейчас скажу, должно остаться между нами, эта информация не для них. Ты будешь испытывать страшное давление. Слушай меня и, пожалуйста, не перебивай. Сейчас ты вряд ли меня поймешь, поэтому просто запоминай – придет время, и ты вспомнишь мои слова. Выходи из игры до того, как сломаешься под нагрузкой. У меня нет ни малейшего желания навещать тебя в психушке. Я и так потратил на тебя очень много сил и времени.
Приступив к операции по внезапному проникновению на территорию противника, Трейси вспоминал слова Джинсоку. Проникновение на территорию противника. Это то, что он делает лучше всего. Или по крайней мере делал. Он вовремя вспомнил совет Джинсоку и вышел из игры. А сейчас ему предстояло сделать это в последний раз.
Греймерси-парк – вот эти два квартала на Двенадцатой улице. Место тихое. Тем, кто здесь живет, нравится тишина. В самом парке, за черной металлической изгородью, было уже темно. Проехали две машины. По тротуару медленно брела парочка, упиваясь тишиной и свежим воздухом, столь редкими в Нью-Йорке.
Одетый в темное Трейси тащился за влюбленными, их обнявшиеся фигуры представляли собой идеальный экран, надежно защищавший его от любопытных взглядов.
Через полквартала парочка свернула направо и так же неторопливо двинулась в сторону опустевшего парка. Трейси сделал вид, что глазеет по сторонам, заметив на противоположной стороне пса, который что-то яростно рыл под деревом, пока хозяйке это не надоело, и она раздраженно не дернула беднягу за поводок. Трейси некоторое время шел за ней, держась примерно в ста ярдах, но в какой то момент его чудовищно увеличенная уличным фонарем тень накрыла женщину, она испуганно обернулась и посмотрела в его сторону. Трейси ничего не оставалось, как мгновенно перейти на деловой шаг, он быстро прошел мимо нее, и женщина потеряла к нему всякий интерес.
От резиденции Макоумера его отделяли только три дома. Поглядывая то на движущиеся автомобили – а было их совсем немного, – то на редких прохожих, Трейси делал вид, что любуется этой респектабельной частью города. Следует избегать пристальных взглядов, учил Джинсоку. Кроме того, нельзя долго стоять на одном месте. Приветствуется подвижность, легкость и непринужденность. Самое главное – слиться с окружающим ландшафтом, сделаться его частью.
Небо расчистилось, только далеко на западе висели клочья слоисто-дождевых облаков. Воздух был чистый и прозрачный, как после грозы. Здесь почти не пахло выхлопными газами, как в других районах Нью-Йорка: создавалось впечатление, что дождь пролился только над Греймерси-парком и только здесь очистил воздух от грязи и пыли.
Навстречу ему двигались два автомобиля, светлый и темный. Трейси отвернулся: обыкновенный прохожий, залюбовавшийся архитектурными изысками.
Послышался нестройный звон колоколов, звуки сразу же нарушили сонную атмосферу квартала, словно нахальный юнец, пыхтящий вонючей сигаретой в купе, где расположились уютные, но чопорные англичанки. Звонили в церкви Святого Георгия, на противоположной стороне парка. Несколько набожных старичков потянулись к высокой двери церкви. Трейси поглядел на часы. 8.00.
Он увидел, как к дому Макоумера подкатил лимузин. Не убыстряя, но и не замедляя шага Трейси свернул к подъезду дома и замер в тени.
Передняя решетка роскошного автомобиля сверкала никелем, в ней отражались уличные фонари. Вместо традиционного номерного знака на лимузине красовалась табличка с надписью "МАК 1.
Водитель обошел машину спереди и почтительно распахнул дверцу. Из чрева лимузина появился Делмар Дэвис Макоумер. Трейси не видел его почти четырнадцать лет, но узнал с первого взгляда: такой же высокий, широкоплечий, с прямой, как дирижерская палочка, спиной, с легкой походкой. Даже не видя лица, Трейси мог с уверенностью сказать: это Макоумер. К тому же тот на мгновение повернулся, и Трейси успел разглядеть румяную щеку и светлую полоску усов.
Узорчатые кованые ворота, настоящие газовые фонари, второй, застекленный этаж, нависает над первым. Трейси понимал, что через главный вход в дом не проникнешь. Во-первых, он хорошо освещен. Во-вторых, между входом и воротами – участок шириной около десяти футов, на котором практически невозможно укрыться.
Трейси знал, что здесь должен быть другой вход. Особняк Макоумера построен в начале века. В отличие от современных архитекторов, старые мастера придерживались совершенно иных принципов. Тогдашние богачи любили, чтобы при особняках были конюшни. По прошествии лет иные из них снесли, а иные переоборудовали под флигели, сохранив фасады, отличавшиеся изяществом линий.
Вход в такой флигель Трейси и обнаружил в восточной части примыкающей к особняку территории: кирпичная арка шириной около трех футов с отделанной металлом дверью из красного дерева. Дверь, естественно, заперта, но это не проблема.
Внезапное проникновение на территорию противника.
Он осмотрелся в поисках сигнализации, но таковой не обнаружил. Для того чтобы открыть замок, Трейси понадобилось чуть больше сорока секунд. За это время по тротуару прошли трое: парочка и пожилой мужчина. Последний задумчиво брел, засунув руки в карманы и наклонив голову. Никто из них не заметил Трейси.
Он быстро скользнул в узкую дверь и сразу же закрыл ее. На том месте, где раньше были стойла, оказался небольшой, но ухоженный сад. Крыша, естественно, отсутствовала.
27
Старый друг (фр.).