Когда свекровь спросила невестку, сколько сейчас времени, и удивилась тому, что Ээро задерживается, доктору Андерссону стало не по себе.
– Что это за вор, укравший мыло? – как бы мимоходом поинтересовался Йере.
– Говорят, житель Хельсинки, – ответила невестка. – Но мой муж поймает его. Ээро задерживал и более высоких господ. На прошлой неделе даже одного директора банка. И торговца автомашинами.
Мысли доктора Андерссона помчались к автомобилю. Дверцу он, оказывается, не запер, а в машине его чемодан и множество ценных технических приборов. Надо немедленно пойти и посмотреть, чтобы потом не рвать на себе волосы.
– Беззаботность человека способствует росту преступности, – заключил доктор Андерссон. – Не закрывают дверей, не пользуются замками и позволяют собакам спать по ночам в доме. Честность и доверчивость являются важными факторами в истории преступности.
Он набросил на плечи плащ, прикрыл высохшей грудой соломы свои волосы и поспешил на улицу. Свекровь пошла за ним, остановила в дверях и робко спросила:
– Нет ли у доктора в автомашине шприца? Я подумала, что было бы удобно впрыснуть лекарство здесь, дома.
– Если хозяйка желает, – дружелюбно ответил Андерссон, – то пожалуйста. Идите в комнату и раздевайтесь.
– Совсем?
– Желательно… А затем ложитесь в постель.
Доктор Андерссон исчез в потоке воды, лившейся с неба.
Глаза, успевшие привыкнуть к яркому свету лампы, не различали ни луж, ни глины. Икры ног у него стали ледяными. Но сытый желудок был благодарен исполнителю роли доктора. Только праздная совесть, которой никогда не добыть средств для жизни, завела свою старую, заунывную песню: хорошо выступил, но совершенно бесчестно. К черту, к дьяволу…
Леса, тянувшиеся вдоль дороги с обеих сторон, тяжело вздыхали, словно море в стихах поэта Мериканто. Небо, владеющее бесконечностью, выглядело неприветливым и бесчувственным. Оно сплошь было покрыто свинцовыми тучами, и не было даже крошечной щелочки, позволившей солнышку хотя бы на минуту взглянуть на глинистую поверхность пашен и дорог.
Глава шестая,
в которой Йере знакомится с сапожником Ионасом Сухоненом и встречает свою судьбу, Лидию Тикканен
Все мужчины рождаются свободными и равноправными, но, становясь взрослыми, они вступают в брак. Одни из них за несколько лет становятся циниками и начинают курить трубку, другие же бросаются в пьянство и болеют одной-единственной болезнью – недугом под названием «бочка с вином». Сапожник Ионас Сухонен выбрал другой, вполне подходящий путь: он сохранил самостоятельность и черпал мудрость из книг. Его тонкие губы, цвет которых напоминал кисель из черники, годами пережевывали деревянные и медные гвозди, а заодно выбросили в мир много крылатых слов и выражений. Позднее они стали общим достоянием жителей поселка, в котором он жил. В некоторых афоризмах сохранилось и имя автора, например: «Проснись хоть на пробу, сказал Сухонен своему ученику» или «Чему бы ни научился в молодости, в старости все забываешь, говорил Сухонен». Когда любивший поразвлечься председатель поселковой общины попал однажды в Хельсинки в покои полиции, где встретил дьячка своей волости, распевавшего веселую весеннюю песню, он воскликнул: «Жизнь – гротеск, сказал Сухонен, когда над гробом покойного играли на гармошке».
Ионас Сухонен, сам того не желая и не замечая, стал одной из видных персон поселка. Когда люди пытались решить какую-нибудь проблему, кто-нибудь из присутствующих с невинным видом говорил: «Сухонен придерживался такого-то мнения» или «Сухонен обещал подумать над этим вопросом».
Четырнадцать лет тому назад Сухонен арендовал в лавке купца Сексманна помещение на первом этаже и оборудовал там мастерскую. В непосредственной близости располагалась и его небольшая жилая комната. На книжных полках стояло полторы сотни томов, а на стенах висели произведения искусства: две литографии, цветная реклама сапожного крема и ковер. На этом же этаже располагалось заведение по глажке белья. В него можно было войти через переднюю сапожной мастерской. Это заведение принадлежало Лидии Тикканен, называвшей Ионаса дядей. Однако на самом деле они не находились в родственных отношениях, что постоянно вызывало нездоровое любопытство жителей поселка. Общий вход в мастерскую и гладильное заведение порождал разнообразные слухи среди жителей поселка.
Ионас и Лидия были знакомы уже двадцать лет. Лидия в то время мыла бутылки в одной из сельских аптек и служила там уборщицей, а у Ионаса Сухонена на противоположной стороне улицы была своя маленькая мастерская по ремонту обуви. Ионас влюбился в девушку и в соответствии со сведениями, полученными из достоверных источников, даже посватался к молодой, полнокровной красавице, длинные ресницы которой, казалось, были созданы, чтобы внушать любовь. Лидия не захотела связывать себя с мужчиной, который на два десятка лет старше ее. Она лишь мыла бутылки и проводила свободное время так, как ей хотелось. Настолько свободно, что это порождало возмущение в округе, где культурными считались только такие люди, у которых отсутствовала тяга к половой жизни. Влияние высокой нравственности проникло наконец в аптеку, и Лидию уволили.
В глубокой растерянности она обратилась к Ионасу и попросила совета. Ионас снова предложил ей руку и сердце, но с ее стороны опять последовал отказ. В то же время Лидия предложила себя мастеру в качестве компаньонки по жилью при условии, что может его называть – во всяком случае, в присутствии гостей – дядей. Спустя полгода мастер обнаружил, что его хозяйка попусту разбрасывает слишком много соблазнительных авансов по всей округе. Во избежание неприятностей и сплетен он сунул в лапку девицы деньги на поездку в Америку и посоветовал ей сразу же уехать туда, где каждый волен хоть завтра вступить в брак. Лидия уехала, не пролив ни единой слезы.
Спустя три года она вернулась в Финляндию шикарной и утонченной дамой высшего общества. И незамужней. Она поддерживала красоту при помощи косметики и сохранила фигуру с помощью корсета. Она и сейчас пребывала в опасном среднем возрасте и оставалась по-прежнему свободной. Сейчас Лидия знала, как нужно отвечать на любой вопрос, но никто ни о чем ее не спрашивал. Лидия создала фирму по глажке белья и вступила в союз деловых и работающих женщин. У нее имелись сбережения и семнадцатилетний опыт работы с утюгом, особенно, когда утюг горячий. Ионас постепенно превратился в ее дядю и обладал одним лишь правом – похлопать ее по плечу.
На безымянном пальце Лидии красовалось платиновое кольцо. Жених оказался русским князем, которого суд приговорил к пятнадцати годам тюрьмы за таможенные преступления. Лидия ожидала в Финляндии окончания срока тюремного заключения.
– Еще десяток лет, и я вернусь в Америку, – недавно объявила Ионасу Лидия. – Не могу переносить отвратительного климата Финляндии, он вечно давит на мое настроение. К тому же я привыкла жить свободно. Ах, прекрасная Америка! Когда князь выйдет на свободу, мы снова будем путешествовать и веселиться.
Романтически настроенная Лидия разразилась слезами и забыла о глажке. Ионас по-отечески похлопал ее по плечу и попытался успокоить.
– Твой князь богат? – поинтересовался он.
– Да, князь – миллионер. Занимается крупным бизнесом, и я получаю от него свою долю.
– Что он делает?
– Контрабандно провозит шелк и алкоголь. Но не метрами и не бутылками, а целыми пароходами.
Ионас минуту подумал и осторожно, стараясь не обидеть Лидию, спросил:
– Почему вы не поженились, если были помолвлены на протяжении нескольких лет.
– Замуж? Это было совершенно невозможно.
– Что так?
– Князь женат. Правда, это ничего не значит. Мы всегда в поездках жили вместе. Во всяком случае, я была наполовину княгиней.
– Так, так… Но только наполовину…
– Но я же всегда оставалась дамой.
– И остаешься, – заметил Ионас и вспомнил когда-то услышанную присказку: дама – это слегка блядующая красивая женщина.