Я не решился задержать её. Честно говоря, мне было трудно даже говорить с нею. Между нами пролегала великая бездна. Страдания и добрые дела помогли ей подняться в горнюю страну, войти в которую я не смел и надеяться. Я проводил её взглядом, как путник провожает лучи заходящего солнца. Лёгким сиянием она скользила по мрачному лесу, и сейчас, когда я знал, что здесь ходит такое дивное существо, он тоже показался мне ясным и светлым. Она несла свет в уголки, не знающие солнца, и сверкание и музыка разбившегося шарика теперь жили у неё в сердце и мыслях. Она снова запела; я начал вслушивался в слова её песни, а мелодия, словно замешкавшись, ещё долго витала между ветвей, когда сама женщина давно пропала из виду.
Сколько людей — столько путей
Среди холмов и долин.
Много путей, и дорог, и дней,
Только конец один.
Много грехов, но средство одно
Простить и забыть о злом.
Много дорог и пристанищ, но
Один долгожданный дом.
И может весь мир к нему прийти
И радость в нём обрести.
Она исчезла. С опечаленным сердцем, умягчённым смирением и вкусившим немного её покоя и радости, я задумался о том, что теперь делать. Прежде всего я решил как можно дальше уйти от жуткой башни, чтобы в какой–нибудь недобрый момент снова не оказаться её пленником. Но я не мог быстро идти в тяжёлых латах; и потом, какое право было у меня теперь на золотые шпоры и роскошную кольчугу, уже успевшую потускнеть от того, что её долго не чистили? Может быть, мне ещё посчастливится стать оруженосцем, но я слишком высоко почитал звание рыцаря, чтобы снова причислять себя к их благородному содружеству. Я сорвал с себя доспехи, свалил их возле того дерева, у которого недавно сидела женщина, и пошёл на восток, не разбирая дороги. Из всего оружия я взял с собой лишь маленький боевой топор на короткой ручке.
Только сейчас я впервые вкусил сладость смирения и понял, как это радостно, наконец сказать себе: «Я такой, какой есть, ни больше, ни меньше».
«Всё кончено, — думал я, шагая между деревьями. — Я поддался искушению и навеки потерял себя. Ах, лучше бы я избавился от тени!»
С этой мыслью я оглянулся, но чёрного пятна сзади не было. Оказывается, я потерял не себя, а только свою тень. Вскоре я понял, что гордецу в тысячу раз лучше упасть и познать горечь стыда, чем ходить с высоко поднятой головой, надменно воображая себя праведником. Я понял, что человек, вознамерившийся стать героем, едва ли достоин звания человека, а вот тот, кто просто и честно делает своё дело, всегда может быть уверен в своём достоинстве. Нет, мой идеал ничуть не потускнел, не утратил своего возвышенного благородства. Он был всё так же дорог мне, но теперь я видел его слишком ясно для того, чтобы хоть на миг осмелиться поставить себя рядом. Напротив, вскоре этот идеал стал всей моей жизнью; а ведь раньше жизнь моя была всего лишь тщетными попытками если не увидеть этот идеал в себе, то хотя бы углядеть себя в нём. Я впервые ощутил удовольствие (пусть не самое верное и мудрое) в презрении и уничижении самого себя. Словно бледный дух, исходящий из мёртвого тела, из моей прошлой, безгласной и раздавленной самости появилось новое «я». Конечно, ему тоже придётся умереть, быть погребённым, а потом взлететь из своей могилы на крыльях нового рождения — но пока всё это ещё впереди.
Наше «я» поднимает голову даже в тот момент, когда мы безжалостно убиваем его. Но в человеческом существе всё равно есть то, что глубже и сильнее этого «я», и однажды оно непременно поднимется из неведомых глубин души.
Каким оно будет — похожим на священный мрак, горящий множеством глаз? Или на ясное утро после грозы? Или на улыбающегося ребёнка, очутившегося и нигде, и везде сразу?
Глава 23
Высокая мысль, восседающая в сердце учтивости.
СЭР ФИЛИПП СИДНЕЙ
Вся сладость Библии святой
В простых чертах его лица:
Безмерной милости покой
И утешенье без конца.
МЭТТЬЮ РОЙДОН о сэре Филиппе Сиднее
Едва ненавистная башня скрылась из виду, до меня вдруг донёсся ещё один, совсем другой голос, попеременно звучавший то глуше, то звонче, — должно быть, поющий неспешно двигался между сходящимися и расходящимися деревьями. Это был мужской голос, зычный и басовитый, но при этом довольно ясный и приятный. То он раздавался совсем громко и близко, то вдруг отдалялся так же внезапно, словно летел ко мне через огромное пространство. Вместе с тем он неуклонно подступал всё ближе, становясь всё реальнее и живее, словно крепнущая в голове мысль, и наконец я стал различать слова, а между стволов замелькала чья–то фигура. Ко мне приближался рыцарь в полном боевом облачении, восседающий на каком–то диковинном существе. Вот что он распевал:
Сердце не страшится,
Не дрожит рука —
Недруг убоится
Меткого клинка!
Конь мой добрый, справный,
Веселей гляди.
Чую, подвиг славный
Ждёт нас впереди.
Нарезвился вволю
Ты в лихом бою,
Где послушно волю
Исполнял мою.
Злобный враг коварный
Наповал убит,
Грудой бездыханной
У седла висит.
Конь мой осторожный,
Не сходи с пути!
Знаю, эту ношу
Нелегко нести.
Полдень жаром пышет,
Солнце жжёт огнём.
Потерпи, дружище,
Скоро отдохнём.
А потом за дело
Примемся опять.
После битвы смелой
Слаще будет спать.
Тут конь и его всадник оказались совсем рядом, и я увидел, что к задней луке седла за длинную шею привязано какое–то существо с непомерным хвостом, безвольно волочившимся по земле, — я понял, что наездник тащит за собой самого настоящего дракона. Неудивительно, что они пробирались по лесу так медленно, и усталый конь так недовольно косил глазами и фыркал. У самого его бока болталась жуткая змеиная голова, а из её пасти свисал чёрный язык с двумя ядовито–красными концами. Шея чудовища была покрыта густой синей шерстью, бока отливали зелёной с золотом чешуёй, а на спине виднелся сморщенный лиловый гребень. Брюхо было таким же сморщенным, но кожа на нём была свинцовая с синеватыми пятнами, а хвост и тонкие крылья, похожие на крылья летучей мыши, были матово–серого цвета. Было странно смотреть, как сочетание столь изумительных оттенков, изящных изгибов, мягкой шерсти, сверкающей чешуи и прекрасных крыльев могло породить на свет столь мерзостное и донельзя уродливое существо.