Нет, нам не удалось достичь общего технического уровня двадцать первого века ни за двадцать лет, ни за семьдесят. У нас нет интернета, компьютеров и телевизоров. Даже радио нет. Возможно, где-то в недрах Скрытной управы еще живы наши последние рации, заряжающиеся от солнечных батарей. А может, уже и нет. Ничто в мире не вечно. И автомобилей нет. И железных дорог. Технологический скачок, столь уверенно начавшийся в первые четыре года, в дальнейшем забуксовал. Это было предсказуемо.
Да, мы вытаскивали величайших ученых откуда могли. Уговаривали, подкупали, обещали невиданные блага и невероятные знания. Тех, кого не отпускали правители, — отбивали силой. Кто соглашался сам — крали. Мы создавали им условия и подбрасывали идеи. Мы выращивали своих гениев. Мальчик Донч, спасенный Шамси и Нежданой в Итиле, стал величайшим физиком. Ньютону, родись он в этом варианте истории, просто нечего было бы делать: всё открыл Донч! И не только Ньютону. И мальчик был далеко не единственным.
Но… Мало получить технологии. Прежде, чем идти дальше, их надо освоить, осознать, понять слабые и сильные места. Нужны люди, которые могут это сделать. Не гении, не великие ученые. Инженеры и техники. Но их должно быть много. На каждой домне, у каждого конвертера, в каждой кузне. Это если про металлургию. А ведь кроме нее есть огромное количество других отраслей. Без этих людей развитие производства встанет, и будет стоять веками. Да, на другом уровне, но стоять.
Еще медленнее идет развитие науки. Великое открытие может сделать и один гениальный ученый. Но чтобы это открытие развить и довести до практического применения, потребуется не одна сотня открытий помельче в самых разных науках и отраслях знаний. И тысячи специалистов различных направлений. А для их появления требуются миллионы образованных людей. И сотни тысяч людей, занятых исключительно наукой и развитием технологических процессов. А еще десятки тысяч учителей. Настоящих учителей, а не полуграмотных монахов или выпускников рабфака.
Всего этого не было в десятом веке. Нет и сейчас. Впрочем, сейчас лучше, особенно с учителями. Но большинство открытий Донча еще ждет своей реализации. Пока мы рвемся к уровню тринадцатого века. Или четырнадцатого-пятнадцатого, что, по большому счету, примерно то же самое. Нашу историю притормозило монгольское нашествие, давшее возможность Европе обогнать Русь в техническом развитии. Впрочем, хрен с ней, с Европой и той историей. Ее уже не будет. Через двести или триста лет наши потомки выйдут на уровень нашего восемнадцатого века. Еще столько же — и получите двадцать первый. У Вас он будет девятнадцатым или восемнадцатым. Хотя нет, летоисчисление изменится. Уже начали считать от Взятия Царьграда. Значит, это будет в восьмом веке. Впрочем, седьмой или девятый, разве это важно?
Важен общий уровень грамотности. Научный стиль мышления. И отношение к образованию власти и простых людей. В этом нам удалось добиться результата. Хорошего результата.
И еще один наш успех. Как следствие образованности и уничтожения наиболее агрессивных учений — резкое ослабление религиозности. Нет, мы еще не страна победившего атеизма. Но уже близко. Неверующих больше половины, а в активных слоях населения — почти все. Пока почти. И они не религиозны не в силу слепой веры. Нет, люди достаточно ясно представляют себе картину мира, в которой нет места богам и прочим потусторонним гипотезам. В такой ситуации идеологический захват невозможен. А физический — тем более. Любая другая страна значительно уступает в уровне вооружений.
Надеюсь, что так будет и дальше. Единственное, в чем я завидую тебе, потомок, ты знаешь, как все сложилось. А мне приходится гадать. Но я уверен, что всё получится. Что не зря отдали жизни генерал и профессор, уничтожив наш мир. Не напрасно умирал под пытками Заслав. Взорвал себя Вашко. Погиб Бурей… Наш Борька. И другие… Молчун… Порей… Искр… Лобан… Больше половины из нас нашли смерть не в своей постели. И куда раньше, чем могли. В Царьградском походе. Во Фряжском. В Тайском. На подавлении Печенежского Мятежа. При отражении налетов берберских пиратов. В карательной экспедиции Олега Царьградского, положившего конец безнаказанности африканских арабов… Очень хочется верить, что все жертвы не были напрасны. Что в будущем болтуны и демагоги не слили то, что досталось такой тяжелой ценой.
Впрочем, ты это знаешь точно.
На этом я, наверное, закончу первую книгу. Во второй распишу подробно. Если мое немощное тело предоставит такую возможность.
Пока, потомок!
Старший воевода Мстислав, он же Мстислав Васильевич (отчество по деду) Холанев 1987 (от РХ) года рождения».
Кордно, лето 6449 от Сотворения Мира, серпень
И снова шумит корчма. Селяне и купцы. Мастеровые и дружинники. Отдыхает честной люд, расслабляется после дневных забот. Почему не пропустить по кружечке меда или пива в дружеском кругу? Не послушать, как Красава, дочка Зубаря, поет песни русинские и собственные? Да не обменяться новостями и слухами?
— Здоров будь, Угрюм! По пивку, да под картошечку? За здоровье Ярослава-князя?
— И тебе не болеть, Первак! За князя можно и мяском закусить!
— А когда одно другому мешало?
— И то верно! Гляжу, дела в гору идут?
— Есть такое дело. За что русинам спасибо! И тебе, чего уж скрывать!
— А мне-то за что?
— Так ты ж мне советовал умные головы слушать. А я сомневался всё. Зазря сомневался, вот что скажу! Хорошо, что хватило смелости пробовать потихоньку. Так что заслужил, Угрюм, заслужил. Может, еще что интересного расскажешь? Что этим летом нового сеяли, сажали…
— Так много чего! Про многополье слышал?
— А то ж! Уж вводим потихоньку. И эти, как их, теплицы построили.
— Под томаты?
— А то ж! И огурцы тоже. Считай, лишний урожай за лето снимаем! Старшой наш придумал!
— Тю! Хороша мысль! Пробовать и мы будем! Благодарствую!
— Да я что? Пользуйся на здоровье. Не все ж тебе меня уму разуму учить…
— Нет, ну ты послушай, а! Зыбко-то мой! Сын! С ним же на торгу ни один купец торговаться не берется! Малец лучше торговых гостей знает, что и почем они брали! А считает как?! Как считает?! В голове быстрее, чем служки купцовы на бумаге. Письмо написать — так не поверишь, я говорю, а он записывает всё. Слово в слово!
— Да брось, Осока, не может человек писать так быстро, как говорит.
— Велес соврать не даст! Умный стал такой! Я теперь если не знаю что, у Зыбко спрашиваю. У кого ж учиться, коли не у собственного сына. Дочка и второй тоже в эту, как ее, «школу» ходят. Младшие подрастут, тоже пошлю.
— Смотри, вырастут детки хиляками, жалеть будешь…
— Какими хиляками, ты о чем? Сестра тут приезжала, та, что в мерю замуж отдали. Близнецов своих привозила. Постарше Зыбко будут, да и побольше. Не поделили что-то. Как он их валял! Как валял! Один двоих! Смотрю я на это дело и думаю, а ведь и со мной управится, хоть лет и немного… Нет, ну хоть ты скажи, Зубарь, хороший же у меня парень, а?!
Корчмарь неохотно поворачивается к спросившему:
— Дошло, наконец! И даже раньше, чем по зубам от сына схлопотал. Небось, всё хозяйство на него скинул? Впрочем, тебе же работы меньше!..
— Судиша, — ноет булгарин, — выручай старого товарища! Возьми младшим товарищем в свое дело! Корабли у меня есть. Знают меня на юге и на востоке. Связи налажены. Выгодно тебе будет! За тридцать кун с сотни работать готов!
— И какой тебе прибыток с того? — спрашивает купец с ехидной усмешкой. — Что ты мне семьдесят кун с сотни отдать готов?
Булгарин идет пятнами:
— Хазар нет больше. Ты сам на юг пойдешь. Не бороться мне с тобой, нет у меня ни товара такого, ни денег твоих.
— А мне тогда какой прибыток? — ехидство так и сочится из вопроса, обволакивает собеседника липкой патокой.
— Так не успеешь ты сам везде и всюду. Товарищей искать будешь или приказчиков нанимать. И время потеряешь, пока с местными купцами договоришься. А у меня они все в друзьях числятся. Да и сколько лет знакомы…