"Это совершенно точно, — подумал Морель, спускаясь многочисленными трапами к сердцу корабля. В такой момент спускаться ниже ватерлинии было все равно, что сознательно лезть прямо в могилу. Морель восхитился своими товарищами, проработавшими на глубине десяти футов под водой столько часов подряд. Конечно, это их работа. Так же как его работой было стоять на открытом мостике, который на бреющем полете поливал из пулеметов немецкий самолет. Работа ниже ватерлинии требовала хладнокровия и выдержки. Если бы в корвет попала торпеда, то команда машинного отделения сделалась бы первой жертвой. За десяток секунд выбраться из этой мышеловки, пока ее не затопила вода, было невозможно. Для людей, в полной темноте сражающихся за узкий ведущий наверх железный трап, это означало смерть, хуже которой и не придумать. Но все равно не стоит производить такой шум: у всех нервы на пределе.

Удары молота прекратились, едва Морель спустился по скользкому от масла трапу и встал на металлические плитки палубы машинного отделения. Уоттс, услышав гулкие шаги, обернулся и приветствовал лейтенанта.

— Что, пришли посмотреть на развлечение, сэр? Теперь уже недолго.

— Вот это я и называю хорошими новостями, шеф, — ответил Морель. Никакая морская субординация не могла заставить его обращаться к Уоттсу, который годился ему в деды, иначе, как с простым дружелюбием. — Командира беспокоит шум. Нельзя ли его как-нибудь приглушить?

— Уже все готово, сэр, — ответил Уоттс. — Мы загоняли на место одну из скоб… А что, стук было слышно?

— Слышно! Да в округе все подводные лодки вылезли на поверхность и стали жаловаться на грохот.

Матросы, работавшие у маслопровода, рассмеялись. Морель посмотрел на лица, резко освещенные открытой переносной лампой, прикрепленной к ближайшему пиллерсу: у всех было одно и то же выражение — выражение усталости, сосредоточенности и плохо скрытого страха. Он знал всех в лицо — Уоттса, старшего кочегара Грейса, двух молодых кочегаров второго класса по именам Бино и Спурвей, которые постоянно напивались на берегу, юнгу-механика Браутона. Но его привычное представление об этих людях оказалось не совсем полным. Он видел людей, которые могли справиться со своей работой до того, как в корвет всадят торпеду. Казалось, в этих людях уже не осталось ни мелочности, ни расхлябанности — никаких недостатков.

— Ну как там насчет подлодок, сэр? — Грейс был выходцем из Ланкашира, и его забавное произношение лишало это опасное слово того грозного смысла, который в нем заключался. Произнесенное таким манером, слово это несло балаганный оттенок и казалось не более смертельным, чем «теща» или "блюдо требухи".

— Пока никак, — ответил Морель. — И конвой тоже в полном порядке. Но все равно нам не следует болтаться здесь слишком долго.

Похоже на то, что мы сами напрашиваемся на торпеду, — кивнул Уоттс и продолжил угрюмо: — Если немцы сейчас не прикончат нас, то уже никогда этого не смогут сделать.

— Долго еще, шеф?

— Часа два, пожалуй.

— Никогда мне не приходилось работать так долго, — признался Грейс. — Возни, как с линкором.

— Подамся-ка я в экипаж, когда вернемся, — сказал Браутон, — Уж лучше работать в четтамской котельной, чем здесь.

— А кто думает по-другому? — спросил Спурвей, самый маленький из кочегаров и самый большой среди них пьяница, — Я бы лучше вычистил все клозеты у причалов.

Морель вдруг осознал, как взвинчены у них нервы.

— Желаю удачи, — сказал он и стал подниматься по трапу. Наверху его приветствовали звезды и темное до черноты море. Дул легкий прохладный ветер. Мелкие волны шелестели у борта.

В холодный час между двумя и тремя утра, когда луну уже закрыло облаками и вода стала траурно-черной, по трапу мостика зазвучали шаги — весело и быстро прогремели по железным ступеням. Это взлетел по трапу старший механик Уоттс.

— Командир! — обратился он к неясной фигуре, маячащей у края мостика.

— Да, шеф? — Эриксон неловко повернулся. Тело его затекло, застыло от долгого бодрствования.

— Готовы в путь, сэр.

"Ну вот и все", — подумал Эриксон, потягиваясь. Облегчение, огромное облегчение, охватившее все его существо, почувствовал он. Ему хотелось потрясти Уоттса за руку, но он сказал только:

— Спасибо, шеф. Хорошо сделано.

Потом повернулся к переговорной трубе:

— Рубка!

— Рубка, сэр, — раздался испуганный голос рулевого, замечтавшегося по далекому дому.

— Передайте телеграфом: "По местам стоять. Пошла машина".

Вскоре они полным ходом шли на север, догоняя конвой. В шесть часов утра, с первыми лучами восходящего солнца они поймали конвой самым краем экрана локатора. Локкарт, заступивший не вахту, задумчиво посмотрел на светлое пятно, появившееся на экране. Конвой был на много миль впереди. В контакт они войдут часам к девяти. Но и теперь-то они уже не одни в бескрайних водных просторах, которые могли обернуться могилой. Он разбудил капитана. Сообщил новость, как ему и было приказано. Сонное бормотание в переговорной трубе свидетельствовало о том, что Эриксон всплыл за этой новостью на поверхность спокойствия, как форель за мухой. Закрывая отверстие переговорной трубы, Локкарт улыбнулся. Да, после такой ночи капитан заслужил право вздремнуть.

Шла утренняя вахта. И к ее концу, к восьми утра, небо на востоке совсем посветлело, блики заиграли на темной воде. Томлинсон, младший вестовой, пришедший на мостик за чашками и тарелками, мягко ступал по мокрой от росы палубе, как новый персонаж в неожиданно веселом третьем акте. Обороты машины были почти максимальными. Курс корвета был нацелен в самую середину конвоя. Локкарту оставалось только притопывать, согревая замерзшие ноги, и смотреть на экран радара, где все четче проступали очертания каравана. Приятно было видеть, как маленькое пятнышко света, не менее желанное и знакомое, чем палуба под ногами, все приближается. Это пятнышко, такое осязаемое и долгожданное. Так похожее на семью встречающую их после долгого путешествия… Мысли Локкарта блуждали далеко. Он машинально отметил, что сменились рулевые и впередсмотрящие, а значит, вахты осталось полчаса. Вздрогнул, услышав звонок из рубки радара.

— Мостик!

— Мостик, — Локкарт склонился над переговорной трубой.

— На экране слабое пятно позади конвоя, сэр, — донесся до него голос оператора, ровный и усталый. — Вы видите его на вашем экране?

Локкарт посмотрел на экран рядом с переговорной трубой, такой же, как и в рубке радара. Кивнул сам себе. Действительно, между ними и конвоем светилось крошечное пятнышко. Мерцало, гасло, но упорно появлялось вновь. С полминуты он наблюдал за этой крохотной точкой света. Она не исчезала. Теперь она упрямо светилась на экране. Ее присутствие обязательно надо было объяснить. Он снова склонился над переговорной трубой.

— У меня тоже светится. Как вы думаете, что это? — оператор не успел ответить, а он задал еще один вопрос: — Кто на вахте?

— Селларз, сэр.

Селларз, старший техник по радару. Надежный оператор. Человек, к которому можно обратиться с вопросом…

— Как вы думаете, что это? — снова спросил он.

— Трудно сказать, сэр, — ответил Селларз. — Пятно маленькое, но следует за конвоем с такой же скоростью.

— Вторично отраженный сигнал?

— Вряд ли, сэр, — голос Селларза звучал неуверенно. — Во-первых, угол не тот.

— Значит, отставший?

— Слишком мал для корабля, сэр… Видите, вот здесь, чуть правее, корабль. Он намного больше.

Локкарт вгляделся в экран. Да, совершенно верно. Он задумался: надо ли сообщать об этом капитану? Сигнал подозрительный. Но не хотелось отрывать Эриксона от заслуженного сна без достаточных на то оснований.

Понаблюдав за увеличивающимся и по-прежнему держащим равную с конвоем скорость пятном, он приказал Селларзу:

— Следите за ним, — а сам подошел к капитанской переговорной трубе и позвонил.

Когда Эриксон с затекшим лицом поднялся на мостик, протирая заспанные глаза, то был не в лучшем расположении духа. Прерывать сон из-за того, что на антенне локатора, как он твердил себе, пристроилась чайка, которую старпому не хватает ума согнать. Он проворчал что-то под нос, когда Локкарт указал на пятнышко.