— Ах, если бы всегда можно было так чувствовать! — вздохнула мисс Уоткинс.
— В больших городах, со всем этим несметным количеством газет, — продолжал капитан, — как-то забываешь об этом. Но здесь — удивительно, с какой явственностью выступают перед вами эти вечные ценности.
В эту минуту появилась Хлоя и доложила, что обед подан.
— «Не будем ждать, кто шествие откроет, идемте все», — процитировала мисс Уоткинс, и они вошли в светлую маленькую столовую. Прелюдия с икрой удостоилась восхищенной оценки капитана.
Он обратил внимание на «коттеджеобразную» форму комнаты. Он восторгался ее неправильностью.
— Никогда я не пил такой превосходной водки, — сказал он, подвигая к себе графинчик. Они нерешительно отпивали крошечными глоточками, глядя, как он одним духом опрокидывал рюмку. Никакой казак не сумел бы так ловко опрокинуть рюмку и проглотить водку с икрой одним глотком! Но очень возможно, что он побывал в России.
— Но даже здесь, вы знаете, мы не обходимся без революций, — сказала мисс Уоткинс, возвращаясь к разговору, начатому в гостиной. — Это падение валюты и кризис в Америке отозвались даже в нашей лесной глуши.
— Мы только слышим выстрелы, — сказал капитан.
— Но кое-кто чувствует и колебания, — остроумно заметила мисс Уоткинс.
— Когда фунты падают, доллары повышаются, — сказала англосаксонка Фелисия, которая держала акции и в Старом и в Новом Свете.
— Но дивиденды!
— Все это большей частью временные явления, временные колебания, — сказал капитан, не желая допускать и тени тревоги в эту уютную комнату. — Эти колебания касаются только биржевого мира, состояния вырастают, состояния лопаются, а для нас, умеренных, трезвых людей, маятник вернется на свое место. Большая часть этих разговоров о кризисе — просто газетная шумиха и паника, отчасти преследующая интересы рынка. Я немножко разбираюсь в этих делах. Что касается меня, леди, я придерживаюсь выжидательной позиции.
Мисс Уоткинс наклонила голову набок.
— Но всегда ли это дает какие-то гарантии? — опросила она. — Где бы ни был помещен капитал? Я иногда сомневаюсь в этом.
— А например?
— Ну, скажем, скромные акции стальных предприятий, Эквити, так они, кажется, там называются?
— Конечно, некоторое движение существует, — глубокомысленно сказал капитан, опрокидывая третью рюмку водки. — Благодарю вас. Очень хорошо.
Они поговорили о финансовых делах за черепаховым супом и хересом. Как все женщины, обладающие кой-каким капиталом, обе леди всегда готовы были просить совета и указаний в своих финансовых делах у любого малознакомого им мужчины. Было чрезвычайно утешительно обнаружить, что их гость придерживается консервативных взглядов и проявляет такую спокойную уверенность. У них обеих было такое чувство, что, если они не будут продавать одни акции и как можно скорее покупать другие, они понесут большие потери, а здесь, в глуши, им не к кому было обратиться, не с кем посоветоваться. Их поверенный в Лондоне, говорили они, милейший человек, но он отстал от века. Они действительно в затруднении. Они даже подумывали, не поехать ли им в Лондон, призналась мисс Уоткинс, поселиться в каком-нибудь маленьком частном пансионе где-нибудь около Сити и заняться кой-какими маленькими операциями. Ну, вы понимаете, разузнать, как и что, и начать действовать.
— Но только, дорогая моя, — обратилась она к сидящей против нее Фелисии, сморщив лицо в комической гримасе, намекавшей на прежние бесконечные споры по этому поводу, — что это значит — действовать?
— Вот это-то именно я и хотела бы знать, — сказала Фелисия капитану.
Он успокоил их. Он повторил, что нужно сохранить доверие и предоставить всему идти своим путем.
— Восстановление порядка и равновесия, — сказал он, — это только вопрос времени. Мне кое-что известно. Надо сломить враждебные силы. Я признаю — мир переживает сейчас кризис, очень серьезный кризис. Это результат действия враждебных сил. Но мы одолеем их. Они могут поколебать корабль, но им не опрокинуть его. Не забывайте, что мы еще не изжили всех последствий Великой войны.
Он не стал распространяться сразу об этих последствиях, потому что ему надо было кончить свой черепаховый суп, а это очень трудно — следить обстоятельно за ходом своих мыслей, пока не доешь суп; но к тому времени, когда приступили к слоеным пирожкам с дичью (их подали с опозданием, Хлоя обнаруживала признаки раздражения и нервничала, и две штуки довольно сильно подгорели), обсуждение мирового кризиса развернулось вовсю. Высказывались опасения насчет большевизма, насчет того, что все увеличивающаяся безработица и необходимость урезывать пособия приведут к серьезному недовольству и даже к своего рода коммунистическому движению.
— Так трудно заставить их понять, — сказала мисс Уоткинс. — Бедняжки, это так естественно, что им трудно понять.
— Расскажите капитану Блэп-Бэлпингтону, что сказал этот человек, который привез кокс для парника, — подсказала Фелисия.
— Ах да, — подхватила мисс Уоткинс, — это было в высшей степени показательно.
То, что сказал человек, который привез кокс для парника, произвело, по-видимому, незабываемое впечатление на обеих леди, и они уже обсуждали и взвешивали значение этого со всевозможных точек зрения.
— Этот человек — самый обыкновенный здешний житель из Векстера, — пояснила мисс Уоткинс, — не какой-нибудь рабочий из вашего классово-сознательного пролетариата, — никаких таких идей.
Так вот она вышла и немножко поболтала с ним, пока считала мешки с коксом и проверяла, все ли они в порядке, а для того, чтобы не вызывать «ложных надежд», она заговорила о необходимости придерживаться всем строгой экономии и сказала, что все должны следовать примеру короля и где только возможно сокращать расходы.
— И вы знаете, он был так груб и не проявил никаких верноподданнических чувств. Он сказал, что если король думает помочь кому-нибудь тем, что сократил казенные работы на сумму пятьдесят тысяч фунтов, так он не с того конца взялся. Не лучше ли бы ему сэкономить на медвежьих папахах гвардейцев, коли уж ему приходится урезывать себя и экономить? И еще он сказал, что никогда не думал, что король способен на такие низкие фокусы, так он и сказал: «низкие фокусы» — лишить работы стольких порядочных людей, когда уж и так много безработных. И потом еще прибавил: мы, говорит, еще увидим, как эти богачи, которые копят денежки, когда-нибудь подавятся своими деньгами.
— И это в самом сердце Девоншира! — воскликнула Фелисия. — Такие вещи!
— Я пыталась урезонить его, — сказала мисс Уоткинс. — Mais que voulez-vous?
Либфраумильх было превосходно, поистине благородное вино. Капитан очень польстил хозяйкам, спросив, какого оно года, и заметив: «Ну конечно. Это видно», — когда они сказали, что оно двадцать третьего года. Он обходился теперь только с помощью вилки, это позволяло ему чувствовать себя более непринужденно, к тому же ощущались некоторые признаки того, что перед следующим блюдом тоже будет маленький перерыв. В нем все сильнее разгоралось желание порассказать кое-что этим леди.
— Король… — задумчиво произнес он, опуская вилку с медлительной изысканностью и пощупывая ножку своей рюмки, как будто считая пульс. — Король был в затруднительном положении. Я это хорошо знаю.
Несколько секунд он, казалось, припоминал какие-то важные события.
— У него были плохие советники.
Он больше ничего не прибавил, но обе леди почувствовали, что он мог бы рассказать нечто необыкновенное.
Барашек был подан неожиданно быстро. Капитан обернулся, приветствуя его появление, и оценил его по достоинству, не заставив себя угощать.
— Нет во всем свете такого блюда, — сказал он, — как жареный английский барашек, приготовленный руками англичан. И — могу ли я поверить своим глазам? — свежий зеленый горошек! Английский горошек!
Успех был еще больше, когда либфраумильх сменился темно-пурпуровым вином. У них были большие сомнения относительно этого вина. Им рекомендовали его у Хиггса и Бриссона в Векстере, и Хиггс и Бриссон уверял, что оно «бархатное». Бархатистость, собственно говоря, было не совсем то качество, какого они ожидали от бургундского. Мисс Уоткинс хотелось достать что-нибудь более внушительное и терпкое, но Хиггс и Бриссон, молодой человек с песочного цвета волосами и убедительными манерами, отговорил их. Когда капитан с великим одобрением сказал: «А ведь это, кажется, шамбертен», — они втайне порадовались, что их отговорили.