Но спуск был таким постепенным, что когда она остановилась на дне долины, она не испытала чувства, что попала в ловушку. Со всех сторон от нее проплывали моря теней, а большие белые цветы качались и что-то шептали ей. Она пошла наугад, разводя папоротники своими маленькими руками, слушая шепот ветра в листьях, получая детское удовольствие от журчания невидимого ручья. Она двигалась будто во сне, в объятиях незнакомой нереальности. Одна и та же мысль не покидала ее: здесь она в безопасности от животной грубости мужчин. Она заплакала, но это были слезы радости. Она легла, вытянувшись, на лужайку и сжала руками мягкую траву, как будто она хотела прижать обретенное убежище к груди и держать его там вечно.
Она нарвала лепестков цветов и вплела их венком в свои золотые волосы. Их запах гармонировал со всем остальным в этой долине — сказочным, тонким, очаровательным.
Так она наконец вышла на прогалину в центре долины и увидела там большой камень, как будто высеченный человеческими руками и украшенный папоротником и гирляндами цветов. Она остановилась, разглядывая его, и тут возле нее началось движение и жизнь. Обернувшись, она увидела крадущиеся из глубоких теней фигуры стройных коричневокожих женщин, гибких, обнаженных, с цветами в черных как ночь волосах. Как видения из сна они подошли к ней, но ничего не говорили. И вдруг ужас охватил ее, когда она взглянула в их глаза. Эти глаза светились, излучали свет по сравнению со светом звезд; но это не были человеческие глаза. Их форма была человеческой, но с душами произошла странная перемена, которая отражалась в их светящихся глазах. Страх волной накатил на Ливию. Змея подняла свою наводящую ужас голову в обретенном ею Раю.
Но спастись бегством она не могла. Гибкие коричневые женщины окружили ее со всех сторон. Одна, самая прекрасная из них, молча подошла к дрожащей девушке и согнула ее своими гибкими коричневыми руками. Ее дыхание издавало тот же аромат, который исходил от белых цветов, качающихся в свете звезд. Ее губы прижались к губам Ливии в долгом жутком поцелуе. Офирка почувствовала, как холод растекается по ее венам; руки и ноги ее стали хрупкими; как белая мраморная статуя лежала она на руках своей пленительницы, неспособная пошевелиться или что-нибудь сказать.
Быстрые мягкие руки подняли ее и уложили на камень-алтарь, устланный цветами. Коричневые женщины взялись за руки, образовав кольцо, и гибко двинулись вокруг алтаря в странном темном танце. Никогда ни солнце, ни луна не видели такого танца, и большие белые звезды стали еще белее и засияли еще более ярким светом как будто его темное колдовство находило ответ в чем-то космическом и стихийном.
И зазвучала тихая песнь, которая была менее человеческой, чем журчание ручья вдалеке; шелест голосов напоминал шепот цветов, качающихся под звездами. Ливия лежала в сознании, но не имея сил пошевелиться. Ей не пришло в голову усомниться в здравости своего ума. Ей не хотелось размышлять или анализировать; она была и эти странные создания, танцующие вокруг нее, были; молчаливое осознание существования и узнавания действительности кошмара овладело ею, когда она лежала, беспомощно глядя вверх на усыпанное звездами небо, откуда, как она почему-то знала с уверенностью, не данной смертным, что-то должно прийти к ней, как пришло оно когда-то давно, чтобы сделать этих обнаженных коричневых женщин такими лишенными душ созданиями, какими они теперь были.
Сначала высоко над собой она увидела среди звезд черную точку, которая росла и ширилась; она приближалась к ней; она распухла до размеров летучей мыши; и все продолжала расти, хотя ее форма теперь сильно не изменялась. Она летела над ней среди звезд, камнем падая вниз, накрывая ее своими большими крыльями; она лежала в ее тени. И со всех сторон от нее пение стало громче, превратившись в победную песнь бездушной радости, приветствие богу, который пришел требовать новую жертву, свежую и розовую как цветок, покрытый росой на заре.
Теперь он висел прямо над ней и душа ее при виде его сжалась и стала холодной и маленькой. Его крылья были похожи на крылья летучей мыши, но тело и смуглое лицо, которое взирало на нее сверху не были похожи ни на что, встречающееся в море, на земле и в воздухе; она знала, что смотрит на высший ужас, на черное, космическое зло, рожденное в черных как ночь течениях, недосягаемых даже в самых диких кошмарах сумасшедшего.
Разорвав незримые узы, которые держали ее немой, она ужасно закричала. Ответом на ее крик был глубокий, угрожающий крик. Она услышала топот бежавших ног; со всех сторон возникло кружение, как от быстрых вод; белые цветы дико взметнулись и коричневые женщины исчезли. Над ней нависла большая черная тень и она увидела высокую белую фигуру с перьями, качающимися среди звезд, которая ринулась к ней.
— Конан! — крик сорвался непроизвольно с ее губ.
Со свирепым нечленораздельным воплем варвар подпрыгнул в воздух, стал хлестать вверх своим мечом, который горел в свете звезд.
Большие черные крылья поднялись и упали. Ливия, онемевшая от ужаса, увидела как Киммерийца окутала черная тень, которая висела над ним. Мужчина дышал тяжело, его ноги топтались по истоптанной земле, раздавливая в грязи белые цветы. Толчки от его разрывающих ударов отдавались эхом в ночи. Его швыряло вперед-назад как крысу в зубах собаки; поляна густо покрылась кровавыми пятнами, смешанными с белыми лепестками, которые лежали вразброс как ковер.
И вот, глядя на это дьявольское сражение как в кошмарном сне, девушка увидела, что это чернокрылое встрепенулось и заколебалось высоко в воздухе; послышались хлопающие удары покалеченных крыльев и чудовище оторвалось от Конана и, покачиваясь, взмыло вверх, чтобы затеряться и исчезнуть среди звезд. Его победитель стоял, пошатываясь от головокружения, держа меч на весу, широко расставив ноги, и глупо глядел вверх, изумленный победой, но готовый снова вступить в страшную битву.
Через мгновение Конан подошел к алтарю, тяжело дыша и капая кровью на каждом шагу. Его массивная грудная клетка вздымалась, блестя от пота. Кровь струилась по его рукам из шеи и плеч. Когда он дотронулся до девушки, колдовство разрушилось, она вскочила и соскользнула с алтаря, отпрянув от его руки. Он прислонился к камню, глядя вниз на нее, съежившуюся у его ног.
— Люди видели как ты ускакала из деревни, — сказал он. — Я поехал вслед как только смог и напал на твой след, хотя идти по нему при свете факела было нелегкой задачей. Я проследил тебя до места, где тебя сбросил конь, и хотя к тому времени факелы догорели и я не мог найти отпечатки твоих босых ног на траве, я был уверен, что ты спустилась в долину. Мои люди наотрез отказались идти со мной, поэтому я пришел пешком. Что это за дьявольская долина? Что это было за чудовище?
— Бог, — прошептала она. — Черные люди говорили о нем так — бог издалека и из дальних времен!
— Дьявол из Внешней Темноты, — проворчал Конан. — Они совсем не редкость. Они скрываются в таких количествах как блохи за поясом света, который окружает этот мир. Я слышал как о них говорили мудрецы из Заморы. Некоторые из них пробираются на землю, но когда им это удается, им приходится принять какую-то земную форму и обрести какую-нибудь плоть. Такой мужчина как я, с мечом, годится на любое количество клыков и когтей, потусторонних и земных. Пошли, мои люди ждут меня у края долины.
Ливия припала к земле без движения, неспособная найти слова, в то время как Конан хмуро смотрел на нее. Потом она заговорила:
— Я убежала от тебя. Я хотела тебя одурачить. Я не собиралась выполнять обещание, которое дала тебе; я была твоей по сделке, которую мы заключили, но я бы убежала от тебя, если бы смогла. Накажи меня как хочешь.
Он вытер пот и кровь со своих волос и вложил меч в ножны.
— Вставай, — проворчал он. — Сделка, которую я заключил, была грязной. Мне не жалко эту черную собаку Баджудха, но ты — не та девушка, которую можно продавать и покупать. Мужчины ведут себя по-разному в разных краях, но мужчине не надо быть свиньей, где бы он ни был. После того как я немного подумал, я понял, что заставить тебя выполнить обещание было бы все равно что принуждать тебя. Кроме того, ты недостаточно крепка для этих краев. Ты — дитя городов, книг и цивилизованного поведения, в чем нет твоей вины, но ты бы скоро умерла, ведя жизнь, которой я живу. Мне ни к чему мертвая женщина. Я возьму тебя до стигийских границ. Стигийцы отправят тебя домой в Офир.