— Да брось ты, — с деланой ласковостью улыбнулся Андрей.

— Нет, я не помню ее телефон, — соврал Дима. — Он у меня забит в моем мобильнике.

Какое-то время Андрей думал. Потом обернулся, посмотрел в угол, где сидел странный человек, предпочитающий скрывать свое лицо. Тот кивнул.

— Дай ему телефон, Мурад, — с легким вздохом сожаления сказал Андрей. — Может быть, так лучше. А то — вдруг он ей на мобильник звонить будет, мне не нужно, чтобы мой номер у девчонки остался...

Молчаливый Мурад протянул Андрею Димин мобильник и освободил Диме руку.

— Держи, — протянул Андрей телефон.

Руки затекли и болели. Но когда мобильник оказался у Димы, он чуть не заплакал — родной мой, хотел он сказать. Этот кот, который подмигивал ему с экранчика, как будто напоминал ему о беззаботности и легкости его жизни — теперь этого не будет...

Стало еще больнее и страшнее — от осознания того, что ТЕПЕРЬ ЭТОГО НЕ БУДЕТ.

Он справился с собой, набрал Ликин номер.

Она взяла трубку сразу, как будто ждала звонка.

— Саша?

— Нет, Лика. Это я, Дима.

— Ой, Димка... Привет. Ты куда пропал?

В ее голосе он уловил нотки разочарования.

— Я... Ну, я простудился. Немного, но неприятно...

Как ему сейчас хотелось закричать: «Лика, милая, я в опасности, и ты в опасности, и Сашка — он тоже в опасности, Лика, придумай что-нибудь!» — но он поймал на себе холодный взгляд Андрея.

— Лика, нам поговорить надо.

— О чем? — напряглась Лика. — Дим, я тебе сказала уже, что я не буду работать в этой вашей странной конторе... Мне не нравится.

— Да не об этом, я же все понял. Лик, нам о Сашке надо поговорить.

— Димочка, мы уезжаем завтра. Давай поговорим после нашего возвращения... И — я не хочу говорить с тобой о Саше без него. Вот втроем и поговорим, хорошо?

— Лика, а... куда вы едете? И когда?

— Мы?

Лика рассмеялась.

— В свадебное путешествие, — сказала она. — Далеко. Завтра. Я же тебе сказала...

— Ну, может быть, мы до отъезда с тобой успеем встретиться.

— Дима, ты в пять утра ко мне приедешь? — засмеялась она. — Мы договорились уже на шесть утра. Так что — придется тебе подождать все-таки. Вот вернемся — и поговорим.

Он готов был закричать от отчаяния.

Надежда на освобождение на глазах рассыпалась как карточный домик, и он — рассыпался, рассыпался, рассыпался...

— Дим, это очень важная поездка, — сказала она, уловив в его молчании обиду. — Понимаешь, нам очень надо поехать туда. От этого, может быть, ничего и не зависит, но... Для нас — важно. И я очень хочу увидеть все своими глазами. Сашка мне много рассказывал о том месте. Давай поговорим обо всем потом.

Он хотел ей сказать, что от нее сейчас очень многое зависит, хотел спросить об иконе, но... Телефон его умер.

Он посмотрел на него и пробормотал:

— Все. Зарядка кончилась. А они завтра уезжают. Очень рано. Так что...

— Куда?

— Она не сказала.

— А ты подумай, куда они могут поехать...

Голос Андрея был по-прежнему мягким и вкрадчивым, а Дима чувствовал, как по спине неприятными, холодными струйками бежит его страх.

— Димочка, вот ты вспомни, куда любит ездить твой друг, и мы тебя отпустим. Отпустим ведь?

Снова взгляд в сторону тени.

Снова кивок.

— Вот. Тебя отпустят. Куда они могут поехать?

Он знал это. Просто ему до боли не хотелось говорить об этом месте. Ему — так не хотелось, но... «Они меня отпустят, — решил он. — И я успею их предупредить. Я успею. Доеду еще до Сашки, и мы что-нибудь придумаем».

— Знаете село Камуши? — сказал он, глядя Андрею в глаза. — Да знаете, наверное, там недавно священника из-за икон вместе с семьей сожгли... А еще там в лесу отшельник жил, его два года назад тоже из-за старинных икон спалили.

Он сейчас почти наслаждался, видя, как лицо Андрея становится неприветливым, злым, напряженным. Дима напоминал ему о тех происшествиях, о которых Андрей явно хотел забыть. «Я ведь не говорю, что это делал ты, — усмехнулся про себя Дима. — Но ты был одним из них, да, ты просто был одним из них — жадных, скверных, бесноватых, одержимых... И я один из них, увы. Пусть в меньшей степени. Или — в большей? Не будь меня, узнали бы вы про дядю Мишу? И про камушинского священника, которому подарили несколько старинных, дорогих икон...»

— Так вот, прямо посередине там руины старого монастыря. Вот туда они, скорее всего, и поедут.

— И поедут они туда, скорее всего, с иконой, — договорил задумчиво Андрей.

— Почему? Зачем она им там? Она дома у Сашки останется...

— Может быть, и так. Значит, Мурад и Василий пойдут к нему домой, а... Остальные в камушинский монастырь поедут. Там их и встретят поутру. Вместе с иконой...

Он засмеялся.

— Освободите его, — приказал он. — Пусть идет. В конце концов, мы обещали ему... свободу. Мы честные люди.

Он шел, как будто был пьян, ничего не видя перед собой, медленно, с трудом передвигая затекшими ногами. Была уже ночь — самое ее начало, и город отходил ко сну, и прохожие встречались редко. Впрочем, Дима не обращал на них внимания — он был сейчас в одиночестве, во мраке, и ему уже не было страшно.

Ему просто было теперь все безразлично.

Он спустился по набережной вниз, к самой реке, сел на парапет, почти у самого льда, но ему не было холодно. Теперь — холод был внутри. И ночь — была внутри.

— Ты сам наводчик, — прошептал он. — Ты, и только ты. Благодаря тебе произошло столько зла. Нет тебе прощения...

И — услышал вдали негромкие слова:

— Лукавая воля вводит меня во грехи, а когда согрешу, то слагаю вину на Сатану. Но горе мне! Потому что во мне причина. Лукавый не заставит насильно меня согрешить. Грешу я по своей воле, почему же слагаю вину на лукавого?

Дима усмехнулся — да, именно так, именно так, и нет прощения.

— Всякий связывается узами своих грехов. Вяжет нас узами обольщение плоти, есть узы сребролюбия, пьянства, похоти, гордости. Есть и узы диавола, который связывает нас узами беззаконий, таковы узы блуда и прелюбодейства, узы вероломства, когда отвергают Христа, узы неверности, когда изменяют и брату, узы жестокости, когда убивают подобного себе. Связанный этими узами склоняется так, что не может возвысить своей души, не может поднять взоры ума к небу, если Господь не простит ему грехи, не воздвигнет его даром Своего благословения.

И это была правда — нет прощения...

Или...

Он поднял глаза к темному небу.

— Прости меня, Господи. Я склонен к земле, и нет сил дышать. Каждое мое действие — разрушительно, смертоносно. Господи, если Ты есть, пусть что-то изменится. Защити хотя бы тех, кто может погибнуть сейчас по моей вине...

Дима плакал. Он впервые желал только одного — чтобы Бог защитил не его, а Лику, и Сашку, и... мать.

Сейчас ему было так жалко ее, он вспоминал, как кричал на нее, как был дерзок и злобен, и ему хотелось плакать.

«Я сейчас пойду к ней. Я разбужу ее и скажу ей, как я ее люблю. И буду просить у нее прощения».

Он поднялся и пошел дальше — к храму на набережной, и ему казалось, что где-то поет мужской хор — он не разбирал слов, слова были странные, как морские волны, свободные, уносящиеся ввысь: «Агни Парфене... деспина панагия...»

«А то, что злобствуют они, пытаясь доказать свою силу, — так и злоба их проявление бессилия...» Он остановился и раскинул руки — ему сейчас хотелось обнять и этот купол, и небо, и все вокруг, потому что — его простили, и радости большей не было, и впервые за много лет он ощутил себя по-детски счастливым, и свободным, и...

Он не успел почувствовать боли. Он не понял, что произошло, — почему он теперь в самом деле — обнимает небо, огромное, темное, и — растворяется в нем...

— Можно было обойтись без этого, — сказал Андрей и брезгливо поморщился.

— Нет, — ответил ему шелестящий голос. — Без ЭТОГО нам обойтись нельзя. Это страховка. Так, на всякий случай...