Идущие по улице прохожие вдруг собирались в кучки и, задрав головы кверху, наблюдали, как над городом низко пролетал самолет — редкое явление тогда. Была видна голова летчика в шлеме.
Помнится открытие первой линии трамвая. Первыми пассажирами были дети, их целый день катали бесплатно. До того единственным видом городского транспорта были извозчики.
В конце улицы — башня-каланча пожарного депо. По балкону, окружающему островерхую вершину башни, день и ночь прохаживается «смотрящий», зимой одетый в тулуп.
Во дворе иногда появляются старьевщики с мешками за спиной, оглашают криком нараспев: «Старье берем, старье-о-о бере-о-о-м!» Точильщики с ручными станками с ременным приводом: «Точим ножи-ножницы». Часто заходят китайцы, предлагающие красочные бумажные игрушки, раскладывающиеся разноцветными букетами веера, шарики, набитые опилками с привязанными к ним резинками. Они же продают, а иногда просто раздают окружающим их детям длинные, как палки, но удивительно сладкие огурцы.
Ночью улица освещается только слабым светом окон домов и фарами проезжающих автомобилей, фонарями извозчичьих пролеток. Всю ночь раздается трещотка сторожа.
Поездка на извозчике — одно из самых приятных воспоминаний. Пружинные рессоры полностью поглощают вибрацию от булыжной мостовой и мягко приподнимают или опускают на взгорках. Зимой или в ненастье извозчик поднимает козырек и закрывает ноги до колен меховой полостью, сам же остается под дождем, одетый в брезентовую робу.
Музыка и речь, услышанные из наушников детекторного радиоприемника. Не встречал, где было бы описание этого необыкновенного прибора: на крышке ящичка приемника укреплено устройство — детектор, представляющее собой стеклянный цилиндр с заключенным в нем сверкающим кристалликом. Сверху в цилиндр вставлен на шарнире проволочный щуп с закрученным спиралью наконечником. Следовало, касаясь кончиком щупа кристаллика, найти точку, соответствующую волне радиостанции. Поиск другой радиостанции требовал повторения этой процедуры. Впрочем, радиостанций было лишь три. Основная: «Внимание, внимание, говорит Москва, радиостанция им. Коминтерна на волне 1744 метра».
Однажды Рукавишниковы (близкие знакомые Рогожкиных) пригласили нас смотреть кино. Содержания его я не запомнил. Осталось в памяти лишь то, что у стоявшего на треноге аппарата долго крутил ручку киномеханик (очевидно, перематывал пленку). Затем в темноте что-то мелькало на висевшей на стене простыне, и вновь перерыв с перематыванием пленки.
И последнее, о чем стоит рассказать: поездка на поезде на Кавказ в Железноводск с заездом в Москву в дом отдыха политкаторжан в Михайловском и в Ростов — к сестре отца тете Соне. Купе в вагоне, мерный стук колес, клонящий ко сну, старик проводник, приходивший вечером зажигать свечку в фонаре и бегавший на станциях за кипятком с огромным медным чайником.
Вскоре мы оказались в Москве.
Больше года меня определяли на несколько дней к каким-то знакомым мамы или к знакомым ее знакомых. Она же ночевала где-то в другом месте, тоже кочуя по разным углам. На остаток зимы меня поместили в частную «лесную школу» на Воробьевых горах. Там я большей частью ревел от вынужденной разлуки, в перерывах вызывая умиление воспитателей, когда собирал вокруг себя малышей и читал им вслух детские книжки (я уже в возрасте 4–5 лет научился читать, а тогда читал уже свободно, без запинки). Лето провел на чьей-то даче у станции Черная платформа.
Уже глубокой осенью Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев завершило строительство жилого дома в Болшеве, где маме предоставили комнату.
Мы приехали в еще холодный, необжитый и сырой дом. Электричество еще не подведено, зажигаем свечку, осматриваемся. Новое наше жилище кажется чужим, неприветливым. Идем на улицу, в темноте собираем в мешок щепу, мокрую от дождя и снега, долго и безуспешно пытаемся разжечь в печке огонь. Так и заснули, не затопив печь, прижавшись друг к другу, накрывшись тряпьем и подстелив его под себя на пол.
Начался болшевский период моей жизни, период взросления, когда до меня стало постепенно доходить происходившее вокруг в стране и мире. Ранее весь мир для меня состоял в общении с родителями, несколькими семьями близких друзей и сверстниками, гулявшими вместе со мной на большом дворе около дома. Теперь же этот «мой мир» стал постепенно расширяться. Я поступил в первый класс школы, появились новые заботы и знакомства.
Болшево. 1931–1937 гг.
Еще в «лесной школе» я узнал, что мне посчастливилось жить в Москве — столице единственной в мире страны, где все ее богатство — фабрики, заводы, пашни и леса — принадлежит тем, кто работает, тогда как во всем остальном мире этим владеет кучка буржуев, наживающихся за счет трудящихся. Заботливые воспитатели рассказывали нам, что счастье достигнуто многолетней борьбой революционеров с царским режимом, под гениальным руководством вождей народа Ленина и Сталина совершилась Октябрьская революция. Ее достижения пришлось защищать в ходе Гражданской войны от белогвардейцев и иностранных интервентов четырнадцати капиталистических государств. И теперь наша страна окружена врагами, не оставившими надежды вернуть богатство страны хищникам капиталистам и помещикам. Поэтому мы должны готовиться к тому, чтобы, когда подрастем, стать на защиту своей родины. В «лесной школе» семи-восьмилетние дети учились ходить строем и хором пели:
О недавно закончившейся Гражданской войне напоминала песня, которую мы заучивали на музыкальных занятиях:
И еще, в память о китайском конфликте 1929 года:
Вот с таким «багажом» знаний о мире я оказался в Болшеве, в доме бывших политкаторжан, к числу которых принадлежала и моя мать. Мы, обживаясь в доме, быстро перезнакомились с соседями, и о каждой семье мама, хорошо знавшая жизнь дореволюционного подполья, каторги и ссылки, рассказывала легенды. Я теперь уже смутно помню лишь отдельные эпизоды биографий соседей, о которых связного рассказа не получится. Особенно отложился в памяти Огороднов, с семьей которого мы особенно сблизились.
В годы столыпинской реакции приговоренный к смертной казни через повешение, он уже стоял на табуретке с мешком на голове и петлей на шее, когда услышал из приговора, который зачитывался перед исполнением, что «высочайшим повелением» смертная казнь ему заменена тюрьмой и последующей пожизненной ссылкой.
Вскоре появился электрический свет и на стене повисла черная тарелка «Рекорд» радиотрансляционной сети. Мы стали слушать известия и рассказы о событиях; мама всячески старалась привить мне интерес к ним: освоение Арктики, колоритная бородатая фигура Отто Юльевича Шмидта на газетных страницах, челюскинская эпопея… На встречу с героями-челюскинцами и их спасителями — полярными летчиками мы ездили в Москву. Ездили мы с мамой и на праздничные демонстрации и мероприятия, связанные с другими событиями: проводы умершей Клары Цеткин, похороны последнего коммунара — члена Парижской коммуны. Осталась в памяти трагедия первых стратонавтов, поднявшихся на стратостате в атмосферу на немыслимую высоту — 22 километра — и погибших при этом. На воздушном параде одной из праздничных демонстраций мы видели гигантский аэроплан (так в то время называли самолеты) «Максим Горький» в окружении армады истребителей и бомбовозов (тоже термин тех лет), затмившей всю видимую часть неба.