— Кроме нашего умирающего листа, который стал темно-синим. Как быстро идет здесь процесс гниения.
— Помнится, вчера мы опустились на ровном месте, на пустой поляне, где не было ни травинки, а сейчас мы находимся среди цветов, — сказал Савич. — Неужели они выросли за одну ночь? А ведь каждый цветок больше меня ростом. И какие вычурные формы, какие яркие цвета.
— Ну вот, теперь вы сами восхищаетесь, а всю дорогу скулили, — проворчал Тюменев.
— Я и сейчас предпочел бы этой роскоши наш скромный ландыш, — ответил Савич и, вздохнув, прибавил: — От всей этой пестроты красок и яркости света у меня в глазах рябит и голова кружится.
— Смотри, Архимед, полюбуйся на ошибку Аркусова, — прервал Савича Тюменев, показывая на горизонт. — А снег-то на Бете все-таки есть. Хотя вершины и не белые, а бледно-фиолетовые, но блестят, как снег. То есть снег-то, наверно, белый, но освещен двойным солнцем и кажется фиолетовым. Сколько оттенков…
— Да, вижу. Но обратите внимание, дядюшка, ваш снег лежит не только на вершинах гор… если только это снег, в чем я очень сомневаюсь. Уж слишком ярко блестит. Да и не может быть снега у подошвы горы.
— Но если не снег, то что же?
Архимед пожал плечами и ответил:
— Не знаю. Я предпочел бы, чтобы они были сахарные или мучные. У нас осталось совсем мало продуктов.
— Да, неплохо было бы поймать пару хороших налимов или подстрелить пару уток, — сказал Савич. — Но, к сожалению, Бета не очень гостеприимная хозяйка.
— Попросту она не имеет этих вкусных вещей, — заступился за Бету Тюменев.
— Или же скрывает их, — заметил Архимед.
Ну, может быть, растительный мир будет к нам добрее. — И Тюменев показал рукою на заросли цветов.
— Я сейчас пойду поищу в этом лесу цветов, — вызвался Савич, но не успел он отойти на несколько шагов, как исчез из виду, словно провалился.
Тюменев и Архимед окликнули его. Савич отозвался — его спокойный голос звучал совсем близко, но самого не было видно.
— Что с вами, Савич? Где вы? — крикнул Архимед.
— В чем дело? — в свою очередь крикнул Савич. — Все в порядке.
— Что за ерунда! — воскликнул Тюменев. — Ты его видишь, Архимед?
— Вижу. Это великолепный оптический обман!
И вот они увидели Савича оба: тот словно состоял из четырех ног. Одна пара ног как будто шла по земле, а другая, поставленная на туловище подошвами вверх, повторяла эти движения в воздухе, как отраженная в зеркале. Вслед за удивленным криком Тюменева ноги повернулись и пошли назад. Послышался голос Савича:
— Да в чем же, наконец, дело, товарищи? Куда теперь вы пропали?.. — А еще через несколько секунд он воскликнул: — Я вижу ваши ноги… Много ног, словно вы стали на голову… А теперь совсем ничего не вижу.
Архимед и Тюменев в свою очередь перестали видеть изображение ног Савича. Но через несколько минут он сам предстал перед Тюменевым и Архимедом.
Тюменев подошел к Савичу, ощупал его и сказал:
— На этой шальной планете глазам нельзя верить. Вот теперь я знаю, что это живой Савич, с головой, руками и ногами, а не оптический обман.
— Я видел вас, как, наверное, рыбы «видят» человека из-под воды. Погруженного наполовину, — сказал Савич.
— И мы все видели в этом же роде, — ответил Тюменев.
— Но я видел и еще более удивительные вещи, — продолжал Савич. — Я подошел к одному цветку и, к удивлению, заметил, что он удаляется от меня, подошел к другому — та же история. А когда я дошел до холма, он был пуст. Ни одного цветка не росло на нем, и я даже не заметил, куда они девались.
— Вот как! — забеспокоился Тюменев. — Цветы, говорите, сбежали, исчезли, а холм остался? Это уже не только оптика. Тут что-то другое. Быть может, маскировка? А? Представьте себе, что любопытствующие жители Беты подходили к нам, замаскировавшись цветами. Как вам это нравится? Или, быть может, здешние живые существа обладают способностью к необычайной мимикрии? Трансформации… Как они исчезли, объяснить проще: оптика, свойства атмосферы… Миражи, тайны, непонятные вещи на каждом шагу. И надо много времени, чтобы раскрыть все эти тайны.
— Тайны и неведомые опасности, — сказал Савич. — Здесь можно потеряться и заблудиться в двух шагах друг от друга. За каждым цветком, быть может, здесь скрывается страшное чудовище, готовое растерзать нас…
— Трус вы несчастный. Нытик. Вот именно! — необычайно резко прикрикнул на Савича Тюменев. — Только о драгоценной персоне своей и думаете.
Савич замолчал. Тюменев засопел носом, нахмурился, потом, махнув рукой, заговорил своим обычно сердито-добродушым голосом:
— Ну, простите старика-ворчуна, не обижайтесь. Погорячился. Вот именно. Нехорошо вышло. Грубо. Нервы расходились. И этот приторный запах раздражает.
Тюменев сосредоточенно налаживал двустороннюю радиосвязь с Землей. Все последние дни радиостанция работала неисправно. «Ионосфера» Беты вообще была капризна, с третьего же до шестого июня устанавливать связь с Аркусовым удавалось только урывками.
Аппарат свистел, трещал, завывал. Иногда неожиданно слышалась отрывочная фраза. Кто-то где-то с кем-то разговаривал. Иногда доносился сигнал бедствия.
Тюменев тяжело вздохнул. Он сам сейчас нуждался в помощи, но не посылал в эфир сигналов бедствия: ему никто не мог прийти на помощь…
— Наконец-то! — воскликнул старый профессор, услышав знакомый голос Аркусова.
— Здравствуйте, дорогой мой Аркусов. Почему последнее время вы говорите на волне другой длины? Разве абастуманийская станция изменила старой волне?
— Об этом вы скоро узнаете, Иван Иванович, — отвечал Аркусов.
— У меня есть к вам тысяча вопросов, Аркусов, но боюсь, что наша радиосвязь опять прервется, а мне нужно сообщить вам о многих важных и, увы, печальных вещах…
Аркусов, я совершил очень нехороший, несправедливый поступок, и это угнетает меня… У нас большое несчастье и вообще невеселые дела. Но об этом позже… Сегодня я бессвязно говорю, нервы не в полном порядке, а правильней сказать, в полном беспорядке. Здесь слишком много раздражающего нервы… и потом, этот печальный случай и все невзгоды последних дней…
Я уже сообщал вам, что атмосфера здесь пересыщена электричеством. Бывают часы, когда тут все трещит, к чему ни притронешься, когда огоньки танцуют на каждом листе, на острие каждой травинки и из кончика собственного носа вылетают искры.
Это раздражает. Раздражают пряные, острые запахи цветов и гниющих растений, раздражает фантасмагория оптических миражей, но больше всего действует на нервы здешнее освещение, хотя оно и волшебно красиво. Немудрено, что нервы здесь все время натянуты и иногда не сдержишься…
Между прочим, мы были свидетелями… Алло! Алло! Опять оборвалось. Вот ерунда! Алло! Алло! Вы слышите, Аркусов? Так, так. Продолжаю.
Нам удалось наблюдать интереснейшее явление — «затмение солнцем». Наше Сапфировое солнце закрыло собою Красное.
Но Савич был прав: все краски здесь очень резки, все слишком ярко, грубо, театрально. Словно двумя цветными прожекторами освещают пышную декорацию. Все это раздражает нервы, и иногда невольно… но об этом после…
Мы сделали много первоклассных и даже сенсационных астрономических открытий, о них вы знаете. Но планету Бета мы изучили, к сожалению, очень мало. Почему? Сейчас объясню.
Мы нашли здесь воду, но не нашли пищи: за все время мы не встретили ни одного существа, похожего на птицу или животное, не нашли питательных веществ и среди растений. Ходить далеко на разведку мы опасались: здесь в пяти метрах расстояния можно потерять друг друга из виду при кажущейся полной прозрачности атмосферы. Волей-неволей приходилось находиться вблизи гидростата с его запасами пищи.
Я уверен, что здесь есть и питательные растения, и многочисленные животные, рыбы, быть может, есть и высшие разумные существа, но мы не видим их. Они хорошо укрываются от нас, пользуясь необычайными оптическими свойствами здешней атмосферы и, вероятно, не менее необычайными способами маскировки.