Прикрыв глаза, Ахмед дремлет. Надо подождать час или два, пока все не утихнет и русские не убедятся окончательно в добросердечии властителя.
Сигнал! Бек пришпоривает иноходца, и вот уже персы окружили русских.
Отряд Гмелина слишком мал, чтобы сопротивляться. Один из казаков обнажил было саблю, но тут же над его головой сверкнули три клинка, и он упал израненный под ноги лошадей. И все-таки быть бы жестокой сече и не одна голова перса легла бы в придорожную пыль, прежде чем Ахмед овладел обозом, но Гмелин остановил кровопролитие.
— Прекратить! — властно скомандовал он, и казаки со звоном кинули сабли в ножны. Вышел вперед и, угадав в Ахмеде начальника, строго спросил: — Кто вы и по какому праву останавливаете нас? Мы — подданные империи Российской…
Перс ухмыляется:
— Именно вас, подданных России, мне и нужно.
Действовать прямо — так вначале решил бек Ахмед. Однако, взглянув на Гмелина и приняв во внимание случившееся, стал хитрить.
— Простите, — тут же добавил он. — Простите, но очи великого владыки решили взглянуть на столь прославленных путешественников. Он послал встретить вас.
— Не много ли? — недобро усмехнулся начальник экспедиции.
Не смутившись нимало, перс так же вежливо ответил:
— Хан оказал вам честь, послав такой большой отряд. Мы должны охранять вас.
— Хорошо, — говорит Гмелин. — Я сам объяснюсь с ханом.
Он протягивает вперед руку, пытаясь отстранить Ахмеда. Но не так-то прост старый, опытный бандит:
— Благородный бек, я должен проверить, не везете ли вы золото, серебро, шелк…
И начинается унизительная процедура осмотра.
Перевертываются телеги, летят картины, образцы минералов, гербарии. Ахмед все дотошно осматривает, вертит, трет в руках каждый камешек. На глазах Гмелина он вспарывает несколько чучел и шарит у них в брюхе. Ничего ценного. Рисунки, засушенные цветы, камни… Кому это нужно?! Странные люди! Зачем они везут все это?
Ахмед смекнул: видно, камни магические. Да, ведь Гмелин знахарь, он лечил ханов.
Воровато оглянувшись по сторонам, бек Ахмед подзывает к себе путешественника. Наклонившись к самому уху Гмелина, он шепчет:
— Будет лучше, если ты скажешь, какой камешек целебный.
Гмелин делает вид, что выбирает. Долго роется в коллекции и наконец подает обыкновенный песчаник:
— Эликсир молодости! Принимать в толченом виде.
Бек Ахмед благодарит и прячет камень у самого сердца. После этого он немного добреет.
Наконец осмотр закончен. Не спеша, ворча себе под нос, персы расходятся.
Казаки посмеиваются над ними.
Ханские воины готовы в любую минуту броситься на русских, порубить их всех до единого. Но бек Ахмед приказал никого не трогать: они пленники хана, они его собственность.
Эту собственность персы должны доставить в целости и сохранности. И самое смешное — если нападут другие бандиты, не на живот, а на смерть обязаны защищать проклятых гяуров. Каждый из пленников, как пояснил бек, стоит больших денег. Тридцать тысяч рублей должна уплатить за них русская царица. Если не уплатит, эмир Гамза продаст их туркам.
Однако персы, не имеющие права и пальцем тронуть русских, мстят им по-другому. Ведь уцмий ничего не сказал о том, кормить или не кормить пленных. Он сказал только, чтобы они были живы. Персы так их и кормят, чтобы те только были живы и не умерли с голоду. Конечно, эмир Гамза нарушил законы восточного гостеприимства. Но, как говорят на Востоке, легче осла научить человеческому языку, чем заставить уцмия стать честным. Сколько клятв дал он за свою жизнь, и если бы был ад, преисподняя, давно бы провалиться и гореть ему в геенне огненной.
Но к сожалению, ад для уцмия пока еще не придуман. И сколько ни будет взывать к его совести русский путешественник, уцмий останется непреклонным. И даже тогда, когда старшины в Берикее заявят ему о своем недовольстве его делами, сердце эмира Гамзы не дрогнет. Он лишь перевезет Гмелина в другую деревню, дабы никто не смел осуждать его больше. Уцмий терпеть не мог упреков. Больше всего на свете он любил величие и повиновение.
Дни и ночи идут голодные русские по тернистым дорогам, среди безмолвных гор, сквозь седые туманы.
С наступлением сумерек туман рассеивается. Только отдельные клочья его, словно отставшие от табуна голубые кони, бредут вдаль без дороги. Бредут туда, где красный закат.
Они будут идти долго, и на привалах, когда персы садятся есть, русским, словно псам, кинут черствые лепешки и заплесневелый сыр. А художник Бауэр горько усмехнется: «Кто сказал, что в Персии жара? Сейчас здесь ужасно сыро. От такой сырости и умереть недолго».
Федька смотрит на свое отражение в воде и дивится: «Я ли это?»
Чужие, грустные глаза. Наверно, если бы раньше казачок встретил человека с такими глазами, ему стало бы жаль его.
— Что с тобой, Федька? — спрашивает чей-то хриплый голос.
Это Фридрих Бауэр, рисовальщик. Вместе с ним и студентом Михайловым казачок которую неделю живет рядом с пленным Гмелиным.
Хан почти не кормит русских. Единственное, на что он не скупится, угрозы: каждый раз он грозится продать их в Турцию.
Фридрих Бауэр гладит Федьку по голове и шутит:
— Когда плохо, смеяться надо. Если смеешься, забываешь о голоде.
Казачок улыбается: кто говорит ему это?! Толстяк Бауэр. Сейчас рисовальщик напоминает ему большой мешок. Складки, складки. На руках, на лице, на шее. Всякий раз, когда Федька смотрит на его мятое лицо, ему хочется взять утюг и разгладить его. При мысли об утюге казачок заливается смехом. А Бауэр улыбается все шире и шире. От улыбки лицо его становится похожим на чудную маску: скоморох, да и только.
Недавно Федька слышал, как Гмелин сказал: «Вам, Бауэр, на ярмарке выступать…»
«И правда, — думает казачок, — проведи по деревне такого — за животы возьмутся».
Федька представляет себе это и вдруг тоже хватается за живот.
«От смеха», — решает вначале Бауэр, но, присмотревшись, замечает: мальчик корчится от боли.
— Как ножом, ножом режет, — шепчет казачок.
Бауэр осторожно растирает живот Федьки, а в это время студент Михайлов, сложив гнездышком руки, кричит им:
— Уууцмий я-а-вился!
— Не запылился, — ворчит Бауэр и помогает Федьке подняться.
Они идут на пригорок, туда, где их сакля. Там ждет их властелин этих гор, сиятельный разбойник уцмий.
Эмир Гамза говорит мало, но Бауэр, Михайлов и Федька понимают значение каждого его жеста. Вот он сжимает кулаки — это значит: когда вы, подлые твари, соизволите убраться отсюда?
Молчание.
Они знают, за жестом сейчас же последуют слова: или я вас продам в рабство.
Слышен лай собак да тяжелое сопение разгневанного владыки.
— Я дарую вам свободу, неблагодарные твари! — орет владыка.
И вдруг студент Михайлов низко кланяется:
— Благодарствуем!
Эмир Гамза польщен.
Однако студент продолжает:
— Благодарствуем, о великий и могучий уцмий… Столь велик ваш разум, он так тронул наши сердца, что мы просто не в силах покинуть вас.
Владыка доволен.
И тогда Михайлов добавляет:
— Мы так радеем о вашем успехе. Лучших послов к Кизлярскому коменданту, чем Бауэр и я, клянусь аллахом, вы не найдете.
Безусловно, лучше, чем эти хитрые русские твари, Эмир Гамза послов нигде не сыщет.
Горбоносое, острое лицо владыки постепенно округляется:
— Я рад, что вы довольны моим гостеприимством. Ты лучше скажи, — эмир Гамза тычет плеткой в Федьку, — как твой бек?
Однако казачок тоже не лыком шит.
— Умирает, — тихо отвечает Федька. — Умирает господин. Вы бы ему барана дали…
— Ба-ра-на?! — хохочет эмир Гамза. — Нет. Я не могу кормить столь высокого гостя такой грубой пищей.
Федька стискивает зубы. Как ему хочется сейчас плюнуть в уцмия, но Бауэр вовремя закрывает казачку рот.
— Простите, но я полагаю, если Гмелин умрет, вам ничего не заплатят: трупы ведь ничего не стоят.