Хоть сколько-нибудь впечатлительный наблюдатель почувствовал бы, как краска приливает к лицу, при виде столь пылкой сцены. Если бы он стал наблюдать дальше, ему могло бы вспомниться время, когда он сам был вовлечен в такие страстные объятья, ведь было ясно, что двое обнимающихся никак не могут друг другом насытиться. Они целовались с такой жадностью, что могло показаться, что они намерены друг друга поглотить. Мужчина так сильно прижимал к себе женщину, будто хотел объединить два тела в одно; женщина руками хваталась за него так, будто он был единственным, что не дает ей упасть в темную, дегтярно-черную пропасть.
Но Гермиона не видела этого с подобной объективностью, она лишь чувствовала, что горит. Она ощущала его губы на своих, мускулы его спины под своими руками; она чувствовала, как его рука скользнула ей под рубашку, как его до ужаса горячие пальцы обжигали кожу. Она лицом ощущала его дыхание, ощущала, как кровь стучит в висках; в мыслях звенел вопрос, даже когда ее язык углублялся в его рту, и она ощущала его руку у себя на груди, на уме все равно был вопрос, тот, на который она не была уверена, что хочет получить ответ, но должна была задать.
— Гарри, — промямлила она ему в губы.
— Хммм, — отозвался он, не останавливаясь. Она положила руки ему на грудь и заставила себя оттолкнуть его. На его лице появилось недоуменное выражение. — Что? Что-то не так?
Она не стала останавливаться, чтобы перевести дыхание, боясь, что потеряет кураж:
— Что ты есть? — выдохнула она. — Что ты есть?
Он долго на нее смотрел, потом понурился и уронил голову на грудь:
— Извини.
— Что ты есть? — повторила она. — Она сказала, что ты... единственный в своем роде, — он вяло кивнул. — Ради Бога, Гарри, что ты есть?
Он поднял голову, и на лице у него было настолько тревожное выражение, что она еще больше испугалась ответа.
— А как ты думаешь?
— Я не знаю, что имела ввиду Аллегра, но я скажу, каким я тебя знаю, — она пригладила его растрепанные волосы. — Ты хороший человек, но у тебя есть недостатки. Ты герой, но скромный. Ты опасен, но осторожен. Ты могущественен, но неуверен. Ты смешишь меня и обнимаешь, когда мне грустно. Ты очень хорошо играешь в квиддич, ты прекрасно танцуешь, ты добр к детям, ты обожаешь мороженное, и я тебя люблю.
Он наклонился вперед и медленно, неторопливо поцеловал ее в холодный и влажный лоб:
— Кем бы я ни был, оно не изменит ничего из этого, — сказал он.
— Почему ты так боишься мне сказать? Что может быть настолько ужасно?
— В том-то и дело, это совсем не ужасно. Это может даже быть прекрасным. Я не столько боюсь тебе рассказать, сколько боюсь того, что я есть. Мне понадобилась большая часть моей жизни, чтобы осознать и принять тот факт, что... в большей части всего плохого, что со мной случалось, на самом деле виноват я сам.
— Это не так! Это...
— Тсс, послушай меня. Из-за того, что я есть, погибли мои родители. Погиб Рон. Погибли Дамблдор и Хагрид. Из-за того, что я есть, на меня охотятся. В этой охоте пострадали другие, и, вероятно, пострадают еще, может, даже ты. Из-за того, что я есть, я многие годы отрицал свои чувства к тебе, даже после того, как понял, что не смогу без тебя жить.
— Ладно, я умираю от неизвестности! Говори немедленно, или, клянусь, я...
Только это она и успела сказать. Дверь в коридор распахнулась, и в комнату повалили колдуны в зеленых мантиях. Гарри с Гермионой одновременно встали; он частично заслонил ее собой и повернулся лицом к двери камеры. Волшебники в мантиях выстроились по обе стороны двери, и вошла самодовольно улыбающаяся Аллегра, шурша платьем. Она переоделась: теперь на ней было длинной белое платье из странного просвечивающего материала, который обтекал ее ноги, как вода. Ее волосы были распущены и чернильной рекой спускались по спине. Рядом с ее холодной и безупречной красотой Гермиона вдруг почувствовала себя старой туфлей.
— Ах, — сказал Гарри, когда Аллегра открыла дверь в камеру. — Это у тебя наряд Смерти? Тебе очень идет, но, заешь, в белом не удобно убивать. Пятна крови не отстирываются.
Ее безмятежная улыбка превратилась в ухмылку:
— Я знала, что могу на тебя рассчитывать, Гарри. Даже перед лицом смерти у тебя найдется наглое замечание.
— Значит, пора?
— Да, — она кивнула своим подчиненным. — Ведите их.
Гарри с Гермионой отвели назад в круглую чашеобразную комнату, заковав их руки в цепи у них за спинами. Они шли в тишине, окруженные Аллегриными колдунами, облаченными в зеленые мантии, сама Аллегра возглавляла процессию, и ее платье развевалось позади нее. Несколько слезинок скатилось у Гермионы по щеке от мысли, что мужчина рядом с ней был любовью ее жизни — как же поздно они увидели это в своих отношениях — и что она прикасалась к нему и говорила с ним в последний раз.
Коридор вышел в камеру для демонстрации пыток, как Квинн ее назвала. У Гермионы открылся рот, так как комната была не такой, какой она ее запомнила. Потолок исчез, или был заколдован и стал невидимым, и над ними остались только синее полуночное небо и сияющие звезды. По периметру комнаты были закреплены длинные факелы, которые горели не пламенем, а потусторонне — зелеными огнями и освещали комнату холодным жутким светом. На платформе в конце камеры находился лишь стул с цепями и крепкий подиум, на котором лежали две каменные таблички, испещренные письменами. Единственное, что она могла предположить, что это были ритуальные предметы, добытые в тайнике под Филадельфией. За подиумом стоял Сорри, сцепив руки перед собой и частично скрыв лицо капюшоном плаща. Лицами к платформе рядами стояло несколько облаченных в плащи колдунов, предположительно членов Круга и других темных волшебников.
Квинн с Драко ждали у входа в комнату, и когда вошли Аллегра и сопровождавшие ее лица, Квинн шагнула вперед и схватила Гермиону за руку, оттаскивая ее от группы. Охранники в мантиях расступились и присоединились к остальным; Драко схватил Гарри и повел его к платформе. Гермиона рванулась из хватки Квинн, которая была так же сильна, как железный наручник.
— Нет! — крикнула она, на что никто не обратил внимания. — Гарри!
— Тсс, — прошипела Квинн. — Сейчас ты ему не поможешь.
Она стояла, положив руку Гермионе на плечо, чтобы удержать ее на месте. Гермиона беспомощно наблюдала, по щекам у нее катились слезы, и она сжимала зубы от бессилия.
Гарри быстро соображал, пока Драко затаскивал его на платформу. Я могу одолеть Драко, думал он, но что мне это даст? Здесь армия колдунов, и они меня все ненавидят. Он увидел, как Аллегра заняла свое место перед подиумом; Драко приостановился и посмотрел на нее. Она бросила взгляд на Гермиону, стоявшую рядом с Квинн.
— Следи, чтобы она осталась там, где стоит, — Квинн кивнула. Аллегра повернулась к одному из своих охранников. — Его тоже можно заковать, — сказала она, кивая на Сорри. Пару секунд Сорри стоял спокойно, потом просто вздохнул и закатил глаза: не казалось, что его это жутко удивило.
— Я бы дал тебе знать... — начал Гарри, встретившись с ним взглядом.
— Что она на меня вышла? — закончил Сорри, когда охранник повел его с платформы. — Я все равно это почти подозревал. Но я думал, она использует мою помощь по Обращению до конца, прежде чем повесить меня на нок рее.
— Без твоей “помощи” я могу обойтись, — сказала Аллегра. — Сознательно ты бы никогда не помог мне обратить Поттера, как я могла тебе доверить это? Кроме того, у меня на каждого эксперта есть дублер.
Она кивнула колдуну в дальнем конце комнаты, тот отступил в сторону, и вперед вышла женщина в зеленовато-голубой мантии. Гарри ее не узнавал. Он посмотрел на Сорри, у которого от удивления отвисла челюсть.
— Винтер? — выдохнул Сорри. Гарри ненадолго закрыл глаза — на место встал еще один кусочек головоломки. Мне следовало догадаться, подумал он. Как еще Леланд мог пройти через то же самое обращение, что и Лаура? Реки крови, леса шипов и “кирвок йыннав”? Ритуалы обоих были проведены одним и тем же человеком и, возможно, в одном и том же месте. Шок, кажется, вернул Сорри в детство, пока он смотрел на свою бабушку: Винтер... как ты можешь ей помогать? — Винтер не ответила. — Что ты с ней сделала? — зарычал Сорри на Аллегру.