Гитлер не умел маневрировать; он врезался в сугробы, как снегоуборочный комбайн. Он постоянно падал и обижался на весь белый свет. Лежал в сугробе и матерился. Потом пытался встать, направляя лыжи точно вниз по склону, и, разумеется, опять валился… Сколько ни бились инструкторы, они так и не сумели ничего с этим поделать… Здесь уместно было бы упомянуть и мисс Браун. Она великолепно каталась на лыжах и без устали носилась по горам, вздымая вихри снежинок и прыгая на трамплинах. Да, фройлен была горячей штучкой. И абсолютно бесстрашной — даже, пожалуй, чересчур. Это едва не стоило ей жизни. Целый день Ева состязалась в скорости с олимпийскими чемпионами — Гюнтером, Хайнцом и Клаусом, а потом догнала Адольфа на «лягушатнике» [18]. Она резко остановилась, обдав его потоком снега, и расхохоталась как сумасшедшая… Иногда она толкала его бедром, повергая на землю, и напевала: «Дольфи — тупица, Дольфи — тупица!» Ева пыталась заставить его разозлиться и мобилизовать силы. Боже, благослови ее доброе, наивное сердечко! Увы, его ответ был неизменным…
— Я тебя убью! — рычал Адольф. Ева плакала. Тогда он принимался целовать ее в нос и шептать на ушко разные ласковые словечки… И все заканчивалось как всегда у двух влюбленных. Боль и обида забывались; роман продолжался…
Однажды Гитлер нарисовал акварель, которая изображала человека, отпиливающего собственный член. Ну да, он был помешан на сексе… Само собой, потом он выбросил картинку… «Если хером (этой испещренной венами человеческой сарделькой) нельзя отдавать честь, если им нельзя есть (как ложкой) или сражаться (как мечом), так что от него толку, а?» — размышлял, лаская и теребя собственный член и одновременно мечтая о том, как было бы здорово, если б это делала чужая рука… Еще Гитлер рисовал заснеженные пейзанки. Такие картинки он хранил и иногда дарил друзьям.
Как-то он изобразил человека, сосущего мороженое — это возбудило его.
Лыжный инструктор пытался научить его тормозить, но герр Гитлер никогда не умел сбрасывать скорость. Он втыкал свои лыжные палки в землю с такой силой, будто намеревался пробурить новую нефтяную скважину. Никому не выдавая своих истинных чувств, он упорно утверждал, что просто без ума от лыж. Политика и спорт — сложно совместимая комбинация, однако Гитлер настаивал на своем. Он пёр вперед с уверенностью и неотвратимостью танка… ну, или того же помянутого снегоуборочного комбайна. И то сказать: зачем приобретать новые навыки, если они могут завести тебя в беду и выставить полным идиотом?
Как-то во время обеденного перерыва, Гитлер нарисовал на снегу свастику собственной мочой. Затем изобразил еще перевернутое сердце. А потом — спустил свои лыжные штаны и окропил обе картинки летящими штрихами жидкого дерьма. «Хорошо все-таки на природе», — подумалось ему. Ездить без специальных мазей было просто пыткой. Никому и ни при каких условиях не дозволялось снимать его лыжные экзерсисы. Единственные достойные внимания фотографии изображают вождя, стоящего с лыжами у бедра, или же на плече — при выходе из шале. Всегда только анфас и никогда — со спины. У Гитлера был плоский, отвислый зад, который он тоже с удовольствием обменял бы на что-нибудь более упругое и привлекательное. Он чесал жопу, как вшивая обезьяна; потом нюхал свои пальцы и заваливался спать. Однажды Гитлеру приснился странный сон: будто его накрыло снежной лавиной, и над головой оказалось добрых десять футов снега… И тут на помощь ему явился сенбернар… (Гитлер обожал собак, особенно такс). Так вот, этот здоровенный пес вдруг заговорил на чистейшем немецком и сказал: «ауффидерзейн», а потом вдруг взял да и насрал ему прямо на лицо. И вот что самое удивительное: именно это говно не позволило Адольфу замерзнуть. Можно сказать, спасло ему жизнь. Своеобразный намек… Что ж, это был всего лишь сон, но, право же: какой чудесный!.. Тут может возникнуть закономерный вопрос: не многовато ли во всем этом дерьма? Да, вопрос интересный… Дело было в три часа ночи. «Может быть, — подумал Гитлер, — косметическая маска из говна избавит его и его министров от жуткого цвета лица? Ведь во всех этих отходах содержится неимоверное множество полезных органических веществ».
Гитлер обожал шоколад. Все, к черту здоровое питание. Хватит. Ну и ночка. Плитка шоколада всегда лежала возле кровати… Он закрыл глаза и подумал: «Надеюсь, кто-нибудь запомнит меня таким».
Кровожадный
День моего рождения знаменует собой много неприятностей для многих людей.
Моя матушка — красивая леди с огромным шрамом через всю спину. Шрам остался от хирургической операции, которая едва не угробила ее… Одинокая флейта высвистывает печальные ноты…
Я — маленький мальчик — сплю на полу в кухне, обогреваемой раскрытой духовкой. Тем временем в спальне матушка трахается с одним из своих многочисленных мужиков. За неделю в нашем доме их бывает не меньше десятка. Иногда — двадцать-тридцать, если у матушки нет месячных. Растянутая на веревке простыня работает ширмой, но ей не под силу заглушить смех и крики из «спальни». Я же практикуюсь в борьбе и боксе, сражаясь со своей подушкой. Эта возня несколько заглушает звуки секса. Я открываю свой дневник и пишу в нем: «Жестокость правит миром безраздельно».
Вот мне исполняется пятнадцать. В этом возрасте я уже могу принести некоторую пользу. Вооружившись обрезком свинцовой трубы, я огреваю ею по голове одного из матушкиных приятелей и отрабатываю этот прием до тех пор, пока он не затихает. Пусть даже этот мужик ощутимо крупнее меня — не имеет значения. На следующую ночь я тем же манером ухайдакиваю второго. Когда они лежат поверх матушки мордой вниз, пристукнуть их не составляет никакого труда. Матушка негодует на то, что я убиваю её клиентов, но я все равно продолжаю это делать. С помощью мыльной воды и нескольких губок я убираю с пола кровь и разбрызганные мозги. В районе трех часов ночи я закатываю мужика в мусорные мешки и, кряхтя, волоку на городскую свалку. Отправляясь в гости к мамуле, эти мужики не сообщают своим близким адреса. Поэтому у нас никогда не бывает проблем с полицией.
Я беру кухонный нож и кромсаю им свой футбольный мяч, пока он не издыхает. Это хорошая тренировка. Одной прекрасной ночью я приканчиваю свою мамулю, располосовав ей горло. Можно было бы свалить на несчастный случай, но это неправда. Все наши соседи в курсе, что матушка — проститутка. Я тороплюсь убить ее прежде, чем это сделает кто-то другой. Пусть лучше это будет собственный сын. Так лучше и проще Для всех. В Библии имеется замечательная инструкция, как выколоть человеку глаза; но она же предписывает нам обтирать собственными волосами ноги тех, кого мы любим. В общественном парке, где горожане хоронят своих домашних животных, я в одиночку выкапываю трехфутовую яму, и в ней моя матушка упокоевается в мире. Благослови, Господи, ее измученную, опустошенную душу.
Я собираю рюкзак и укладываю туда молоток, обрезок трубы, шланг, бритвенные лезвия, деревянные сандалии и пробковый шлем. Все это — либо твердое, либо острое, и все это можно использовать как оружие. Посреди ночи я ухожу из дома и устраиваюсь на ночлег под мостом, а постелью мне служит картонная коробка.
Я пробавляюсь мелким воровством и ежедневно ввязываюсь в драки. На жизненном пути мне встречается множество самых разных людей. В один прекрасный день я становлюсь членом банды под названием «Шалуны» и быстро выбиваюсь в главари. Я надираю несколько задниц и приобретаю авторитет.
Мне двадцать один год. Я — крутой чувак, известный своей дерзостью и хладнокровием, в неизменной кожаной куртке и стильных очках. Немного занимаюсь сутенерством. У меня теперь есть прозвище — Лапша. Это потому, что я ем только китайскую лапшу.
В один прекрасный день я стакнулся с десятком недружелюбных парней, так что какое-то время приходится лежать тихо, пить саке, отмокать в ванне и нежить свои перетряхнутые косточки. Так вот. Примерно через неделю, когда я валяюсь в купальне и трахаюсь со своей подружкой, вламывается парень и порывается зарезать меня круглым ножом для пиццы… Громко завывают тромбоны и грохочут цимбалы… Я ору: «Эй, мудак, выметайся отсюда, мать твою! Ты, бля, кто такой?..» Но он ничего осмысленного не отвечает, а продолжает размахивать руками и орать. Так что я вылезаю из ванны, голый — за исключением нижнего белья — и расхерачиваю его потную рожу в ошметки. А потом отбираю этот гребаный нож для пиццы и вырезаю парню на спине красивый узор типа снежинки. Получаются этакие тоненькие алые линии, и кровь сочится из них, как неоновый свет из волос ангела.
18
«Лягушатник» — невысокий пологий склон для начинающих горнолыжников.