Короче говоря, я переношу в автофургон столько строительного материала, сколько считаю нужным (а это, как правило, все, что есть), отвожу домой и складирую у себя на заднем дворе. Там у меня хранятся доски два на четыре и листы клееной фанеры. Я семейный садовник. Так что мои родители никогда не бывают в курсе того, чем я занимаюсь. Поначалу я ненавидел это занятие. Нет ничего хуже, чем поливка газонов и борьба с сорняками. Однако потом я построил себе сарай для инструментов (именно в нем я и храню свои товары) и сказал отцу, что именно надо купить, чтобы участок выглядел ухоженным. Мы пошли в скобяную лавку, и он купил мне целый арсенал всяких приспособлений. Садовые ножницы, тяпку, напильник, лопату, вилы и, конечно же, мои любимые кувалду и цепную пилу. Черным маркером я подписываю стройматериалы: ставлю на них свои инициалы или просто крестик, а иногда рисую свастику, чтобы не возникало никаких сомнений насчет того, кому все это принадлежит. Если родители начинают меня расспрашивать, я просто говорю, что все это мое, и ухожу. У нас никогда не возникало с этим проблем. Чем быстрее завершаешь дискуссию, тем проще оказывается внушить именно то, что ты имеешь в виду.
Я продаю стройматериалы ребятам из школы по низким (почти бросовым) ценам. Кен Норби покупает у меня фанеру для создания своих долбанутых серфингистских картин, а Ховард берет доски два на четыре для своего заборостроительного бизнеса. Они очень устойчивы.
Так продолжается до тех пор, пока они не облицуют деревом каждую комнату, а это значит четыре деревянных стены. Тогда на следующий день они вносят внутрь унитаз. И каждую ночь я вывожу его и просто топлю в реке под Лос-Анджелесом. Никому из тех, кого я знаю, не нужны унитазы. Если же им все-таки удаются установить злосчастный унитаз, я забираюсь внутрь дома с кувалдой и проламываю везде дырки размером с голову. Иногда я впадаю в исступление и разваливаю самый фундамент несколькими нехилыми ударами. Отверстия, которые получаются в унитазах, доставляют Толстому Придурку больше всего хлопот, потому что рабочим приходится выкорчевывать старый унитаз, заказывать и устанавливать новый.
Следующим шагом является визит риэлтора к нам домой. Он стучит в дверь и в очередной раз представляется, как правило, моей матери. У нее укороченный день, поэтому она приходит домой первой.
— Что ж, все это мы с вами уже проходили, — обращается он к матери.
— Мне трудно в это поверить, — отвечает она. — Нелепость какая-то. Вы уверены, что это мой сын? Он проявляет большую заботу о том, что его окружает. Изучает природоведение в школе. Смотрите, как он ухаживает за нашим участком.
— Да-да, у вас чудесный дом, миссис Мартин. Но я не раз замечал вашего мальчишку. Своими собственными глазами при дневном свете. Он околачивается на моей собственности. Пугает моих клиентов. По какой-то неизвестной мне причине он выбрал именно меня. Я даже видел его однажды с молотком… (Все это время я стою в ванной и внимательно слушаю, притворяясь, что сру) … и я не собираюсь этого терпеть. В следующий раз я вызову полицию.
— Не думаю, что это понадобится, мистер Оуэн. Почему бы нам вместе не поговорить с моим сыном? Уверена, нам удастся во всем разобраться, — отвечает она и выкрикивает мое имя. Клево.
— Что, мам? Я тут, в ванной. У меня понос.
— Нам совершенно не обязательно об этом знать, Эд, — заявляет она.
При упоминании дерьма шоу всегда заканчивается. Вот и на этот раз сработало. Полицейские такие тупые, что ничего не смогут с этим поделать. Они просто предупредят, чтобы я остерегался. И наградят меня дежурным взглядом в попытке напугать. Все это приведет лишь к тому, что мне захочется еще больше шкодить.
Экспрессионизм
МЫ ВСЕГО ЛИШЬ УБИВАЕМ. Никому нет до этого дела. Вернее, есть, но только в известном смысле. Все начинается с того, что репутация тюрьмы оказывается запятнанной и комендант пишет надзирателю письмо приказного характера. В результате у нас отбирается большинство наших привилегий. Лично для меня это может быть чревато потерей времени, выделенного для занятий живописью. Я стою перед мольбертом в отсеке с табличкой «Ремесла» и пишу дерево. Пальцами. Кисти у нас запрещены. Преподаватель говорит, это чтобы мы не нанесли ими друг другу или самим себе колющие удары. И что, если они у нас будут, мы непременно воспользуемся ими не по прямому назначению. Так что, как я уже сказал, тут о нас заботятся в очень специфической форме. В окно мне видно, что на дворике для прогулок развязалась очередная резня. Идеальная почва для скандала. Мои собратья по несчастью кромсают друг друга в клочья. Вообще потасовки у нас возникают от случая к случаю, однако всегда между одними и теми же группировками, которых у нас всего две. Похоже, что все весело проводят время. Репродуктор надрывается песней «Повяжи желтую ленту». Вот кому-то уже разбили голову штангой, а другого резанули по шее ножом для мяса, тайно вынесенным с кухни. Теперь понятно, что у некоторых из нас сегодня на ужин. Если кто-либо здесь и умирает, то только ради удовольствия другого. Поэтому у каждого из нас имеются доморощенные орудия самозащиты. Никто не смыкает глаз до поздней ночи. Что-то бормочут, на что-то жалуются, о чем-то шепчутся. И все аккуратненько полируют свои заточки, которые тайком держит каждый. Чтобы прекратить свалку, там, внизу, охрана палит из дробовика в воздух и по ногам. Некоторых это действительно останавливает, тогда как других выстрелы лишь распаляют. Мое дерево чудесным образом вырастает на холсте. Оттенки зеленого действуют успокаивающе. В течение первых нескольких лет я ни с кем не разговаривал. Это перестало казаться мне необходимым. Мое пребывание здесь лишило смысла все, о чем только возможно помыслить. Но потом все изменилось. У меня появилась самоуверенность. Мне стало казаться, что каждая моя мысль является результатом подлинного знания, нисходящего на меня прямо от Иисуса. В конце концов я угнездился где-то посередине. Иисус очень популярен здесь. Особенно среди штангистов. Почти у каждого в ложбинке между потными, вздутыми и шевелящимися мышцами груди можно увидеть распятие. Религия прекрасно вписывается в такой образ жизни. Парень, стоящий со мной рядом, — весьма изобретательный малый — рисует кулаком, производя короткие круговые движения запястьем. Краски он не использует. Стоит и разговаривает сам с собой, уже весь мокрый от пота. Все поминает добрыми словами свою мать. И протирает дырку в центре полотна. Вокруг распространяется резкий запах чего-то тошнотворного. Как будто что-то горит. Или это только кажется. С костяшек у него послезала кожа. Мольберт трясется. Внутренний ободок дырки постепенно розовеет. Его костяшки — сплошное кровавое месиво. Наконец остановился. Закончил писать свое полотно. Поворачивается ко мне. Улыбается. И говорит: «Готово!»
Речь: Почему я люблю насилие
ОБЛАКА НИКОГДА не напоминали что-то слишком долго. В одно мгновение вы видели бородатого мужчину, хмурящего брови, а уже в следующее — пару разбитых чайных чашек, а потом три рабочих ботинка, расположенных в порядке убывания размера. Каждую минуту — новый сюрприз.
Единственными подручными средствами были камни. Они были разбросаны повсюду. Земля Подходящих Орудий. Так что я подобрал камешек поменьше, миленький и кругленький, с крохотным кусочком дерна— для лучшего сцепления с моим указательным пальцем. И засадил тебе прямо в рожу. Ты упал на землю, словно пьяная кукла, мокрая и мягкая. Мне показалось это забавным. Один мощный удар — и вот течет и впитывается в землю кровь. Грязновато, впрочем, убирать не обязательно.
Ты валяешься в неком подобии сточной канавы. В трещины в земле просачивается все подряд. Не важно, нравится это грунту или нет. Он не ведает разницы между порядочными созданиями и теми, что порочат эту землю.
В НЕКОТОРОМ РОДЕ ты все еще здесь. Твои друзья, возможно, о тебе забудут, но зато эта восприимчивая дыра тебя помнит.