Мы оставили без внимания разговор наших молодых влюбленных при вышеупомянутой встрече, так как нас занимали в ту минуту более важные события; возможно, однако, что Неволея Тикэ напомнила тогда Мунацию Фаусту о том, чтобы он, выждав, пока пройдет суматоха, обратился к Августу с просьбой возвратить ему его невесту на основании хирографа, полученного им от младшей Юлии в храме Изиды.
Вследствие этого Мунаций ждал.
Но это ожидание, к несчастью их обоих, продлилось долго, благодаря обнаружившейся соррентской истории, которая окончилась, как известно, осуждением Овидия, Юлии и Агриппы Постума.
Естественно, что эпизод такого рода сильно обеспокоил императорское семейство, и Мунаций Фауст рассудил, что благоразумнее отложить на некоторое время предъявление своих прав на Неволею.
Говор и сплетни, возбужденные тремя почти одновременными ссылками: Овидия, любимейшего поэта всех дам и девиц, Юлии, первой римской красавицы, игравшей главную роль в элегантном обществе всемирной столицы, и Агриппы Постума, считавшегося уже наследником своего деда, усыновившего его для того, чтобы оставить ему свой трон, мало-помалу утихли, и об этих наказаниях, как и обо всем на свете, перестали говорить.
Между тем, Мунаций Фауст изыскивал средства быть принятым Августом, и этого, наконец, удалось ему достигнуть с помощью Фабия Максима, который, будучи уже знаком с Фаустом, согласился с большим удовольствием не только представить его Августу, но и ходатайствовать об исполнении его просьбы.
Обнадеживал также первый прием, сделанный ему Августом, который, прежде, нежели Мунаций Фауст, успел высказать ему свою просьбу, ласково обратился к нему со следующим вопросом:
– Откуда ты, гражданин?
– Из Помпеи, цезарь, города счастливой Кампаньи, которому ты оказал много благодеяний.
– Кто был твой отец?
– Атимет, декурион моей родины.
– Помню его; я видел его, когда будучи триумвиром, я приезжал в Помпею, чтобы повидаться там с Марком Туллием, отцом римского красноречия.
– Там еще показывают дом этого великого оратора, как место твоего пребывания.[260]
– Значит тебе был родственником сенатор Мунаций Планк, один из самых близких мне людей, бывший консулом и цензором?.[261]
– Да, цезарь, он из нашего рода; он прославил род Мунациев, первый, в качестве сенатора, предложив назвать тебя Августом за твои деяния на пользу отечества и за победу над Антонием.[262]
Цезарь улыбнулся и спросил его, чего он от него желает.
– Я знал, – отвечал ему Мунаций Фауст, – молодую гречанку знаменитого рода, похищенную из родительского дома и увезенную из Греции разбойниками; она казалась мне достойной моей любви и хотя она сделалась невольницей, я готов принять ее в свой дом и отдать в ее распоряжение все свое хозяйство и имущество.
– А кто тебе мешает исполнить твое желание, если ты был в состоянии приобрести ее любовь?
– Ты, цезарь.
– Разве она мне известна?
– Она находится в твоем доме.
– Неволея Тикэ? – спросил Август, догадавшись, что речь идет о ней.
– Да, божественный Август.
– А когда и каким образом ты купил ее?
– По письменному договору; вот тебе этот хирограф.
Август взял из рук помпейского навклера письмо Юлии. Как только он прочел подпись, лицо его нахмурилось, и он, быстро пробежав глазами хирограф и, быть может, не поняв его содержания, возвратил его Мунацию Фаусту со следующими словами:
– Она была женой Луция Эмилия Павла. Имела ли она согласие мужа на продажу своей невольницы?
– Жена Луция Эмилия Павла купила Неволею Тикэ у Торания на свои собственные деньги; кроме того, Неволея Тикэ и по закону сделалась свободной; закон говорит, что невольник, приглашенный господином к своему столу, приобретает свободу, а Неволея ежедневно обедала за одним столом с Юлией.
– Но закон Aelia Sentia запрещает освобождать невольников, не достигших тридцатилетнего возраста, а Тикэ ведь гораздо моложе.
– Этот закон не говорит о невольницах и, кроме того, никакой закон не может противоречить другому. Как бы то ни было, внучка цезаря отпустила на свободу Тикэ, получила за нее плату и… объявила ее свободной в присутствии моем и inter amicos.[263]
– А я тебе повторяю, что она не имела права сделать этого, и поэтому продажа недействительна.
– И это твое решение, божественный Август?
– Это мое решение, – заключил очень сухо Август, забыв в эту минуту о правах, предъявленных Мунацием Фаустом и увлеченный чувством своего собственного деспотизма.
– Мне известно, что ты суровый противник всякого освобождения невольников,[264] но я буду апеллировать…
– К кому же, Мунаций Фауст, ты будешь апеллировать? – спросил Август с иронической улыбкой, как бы говорившей: «Кто же может быть выше меня?»
– К справедливости божественного Августа, – ответил смело Мунаций.
Этот быстрый ответ понравился государю, действительно гордившемуся своим справедливым правлением, и он даже готов был тут же, выражаясь кулиальским термином, de piano,[265] на месте удовлетворить просьбу навклера, но новая мысль удержала его от этого.
– Но она совершенно правильно была продана признанному законом магнону и поэтому, несмотря на то, что была похищена разбойниками, она сделалась невольницей.
– Что же отсюда следует?
– Отсюда следует то, что Август не может способствовать нарушению закона, запрещающего патрициям вступать в брак с невольницей или женщиной, бывшей ею.
– Она войдет в мой дом вместо жены, а не как законная жена.
– Ступай, Мунаций; предоставь свое дело Августу, и он уж позаботится о том, чтобы устроить его, как следует.
Мунаций Фауст вышел, уверенный в том, что на этот раз он увезет Тикэ с собой. Разумеется, уверенность его была бы сильнее, если бы цезарь тотчас же согласился удовлетворить его просьбу, как выразился в одном стихе Публий Сир:
Но он не воображал, что Август, обнадеживая его, имел ввиду переговорить с Ливией, согласие которой, в данном случае, было необходимо, так как она была неограниченной хозяйкой в императорском доме.
Мунаций Фауст поспешил передать молодой девушке свой разговор с Августом, не умолчав при этом, разумеется, о косвенном обещании последнего исполнить его просьбу.
Ничего лучшего не желала, разумеется, влюбленная милетянка, – но плеяда их несчастий еще не кончилась.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Арминий
Сделав детей Марка Випсания Агриппы несчастными или, вернее сказать, погубив их окончательно, Ливия чувствовала себя удовлетворенной лишь наполовину; она желала еще возвышения своего Тиверия и употребляла для этого все зависевшие от нее средства.
Напомню читателю, что по старанию Ливии, уговорившей более влиятельных сенаторов, Клавдий Тиверий Нерон был призван сенатом командовать над войсками при затруднительных обстоятельствах, о которых узнали из писем, полученных из Паннонии, Далмации и Македонии.
Клавдий Тиверий Нерон, не теряя времени, принял команду над войсками.
В то время он был уже опытен в военном деле, так как перед тем вел войну в Германии и подчинил ее, за исключением страны Маркоманнов, римскому владычеству. Маркоманны же, действовавшие под предводительством Макободуена, отличавшегося физической силой, красотой и, вместе с тем, жестокой душой, заняв сильные позиции среди лесов, стали опасными для римлян, имевших по левую сторону Германию, по правую – Паннонию, а позади себя – Норику. Волнения в Паннонии и Далмации, перешедшие также и в Македонию, сильно обеспокоили Августа и заставили его и сенат избрать главнокомандующим Тиверия; последний, действительно, скоро усмирил вышеупомянутые провинции. Будучи опытнейшим полководцем, он ограничил театр своих военных действий одной Далмацией и своими победами вынудил и Паннонию просить о мире. Ввиду быстрых успехов Тиверия на полях брани, Ливии было легко побудить преданных ей сенаторов настоять в сенате на награждении Тиверия триумфом, которого он вполне был достоин, уничтожив в одной лишь битве около пяти тысяч неприятелей.
260
При раскопках в Помпее был открыт дом, который ученые принимают за pompejanum, где Цицерон любил проводить время, предпочитая его, вместе с Tusculum, всем прочим многочисленным виллам, которыми он владел. Эти две виллы Цицерона описаны мной в сочинении «Pompei del sue го vine».
261
Луций Мунаций Планк был человек высокопоставленный и известный. Цицерон называет его красноречивым оратором и опытным государственным человеком. Планк служил в Испании и Африке в войске Юлия Цезаря и достиг там высоких чинов и уважения этого великого полководца, сделавшего его консулом в то самое время, Когда он был неожиданно убит в сенате заговорщиками. Затем он правил Нарбонской Галлией и усмирил ретов, желавших воспользоваться внутренними волнениями в республике; по повелению сената Планк устроил римские колонии в Лионе и в других местах. Податливый и ловкий, он умел лавировать между партиями самых разнородных направлений: таким образом, он находился в хороших отношениях и с Цицероном, и с сенатом, пока это не могло его компрометировать. В последствии он сумел помириться с Марком Антонием и сделаться приятным триумвирату. Такими путями он достиг звания триумфатора и затем консула и пользовался таким влиянием, что по его ходатайству некоторые изгнанники получили прощение и право возвратиться на родину. Но этого он не мог, однако, исходатайствовать для своего брата. Будучи открыто другом семейства Антония, он готов был при начале гражданской войны сойтись с Октавием, но удержался от этого вследствие того, что ему не пришлось играть в этой войне большой роли; тем не менее, благодаря его медленным действиям, Луций Антоний должен был сдать Перуджию, чем положил конец и гражданской войне. Несмотря на это, он был благосклонно принят Марком Антонием, сделался его наместником в Азии, а затем прибыл к его другу в Александрию.
262
Кроме этого он был известен своей эксцентричностью. Находясь при дворе Антония и Клеопатры, он до такой степени не уважал своего собственного достоинства, что однажды, в александрийском театре, явился на сцену в костюме морского бога, совершенно голый, с тростниковым венком на голове и рыбьим хвостом на плечах. Эта шутка очень не понравилась Антонию, который зная о производимых им вымогательствах и грабежах в Азии, охладел к нему. Вследствие этого Планк отправился к Октавию, который принял его очень дружелюбно. Еще более опозорился Планк своим доносом сенату на того, кто в течение десяти лет был его благодетелем. Цицерон заметил в нем этот порок еще в молодости, когда в одном из своих писем к нему он заметил ему, что он уж слишком пользуется правилом nimis servire temporibus (Epist. I, lib. X, Ad. Famil.). В доме Октавия, сделавшегося по внесенному им в сенат предложению Августом, Планк был всегда дорогим гостем. Он был вторично сделан консулом и цензором, а когда умер, то его прах похоронили в великолепном мавзолее, воздвигнутом им самим близ Гаэты и по словам Еиния Квирано Висконти сохранившемся до наших дней в том месте, которому жители дали название Torre d'Orlando, Башни Орландо.
263
Объявление невольника или невольницы свободными inter amicos, между друзьями, должно было происходить в присутствии пяти лиц. См. Biot, «Об освобождении невольников в древности», гл. III.
264
Недовольный уже существовавшими препятствиями к переходу из рабства в свободное гражданское состояние, justa libertas. Август, как утверждает Светоний, создал новые ограничения к освобождению невольников.
265
Judicare de piano говорилось о судье, который произносил свои решения, не садясь в свое судейское кресло и не исполняя известных формальностей, а на том самом месте, где обратились к нему просители.