Мне нравится жизнь. Сама по себе, без всяких эпитетов. А в жизни мне нравится земля, солнце, звезды, море и люди. Мне немного надо, чтобы чувствовать себя счастливой: жить среди всего этого и смотреть. Я работаю и зарабатываю деньги из чувства долга перед детьми, перед семьей, а сама я могла бы прекрасно жить одна посреди пустыни и смотреть. Чтобы жить, чтобы быть счастливой, я прошу Бога не отнимать у меня способность видеть и удивляться. И только… Может быть, поэтому иногда мне снится, что я покидаю эту жизнь и отправляюсь совершенно одна на какие-то пустынные острова — подальше от трагедий человечества, о которых невозможно не думать. Подальше от проблем, от резни, от войн.
Как бы я жила одна на песке и под звездным небом? Взяла бы с собой музыкальные записи, чтобы слушать, какие-нибудь книги, может быть, даже кисточки для рисования, бумагу и ручку. Из книг я выбрала бы поэзию — багаж моей юности. Я люблю простые и конкретные эмоции. И еще, наверное, я взяла бы с собой сборники восточных сказок.
Счастьем для меня было бы обрести наконец тишину, ту тишину, о которой мы столько говорили с Федерико Феллини; он искал её, а я продолжаю искать. Я люблю тишину; вульгарность, наглость, шум — вот от чего я особенно устаю. И еще меня гнетет недоверие: я готова верить всем и всему, и меня убивает необходимость многому не доверять.
Слишком доверчивых людей считают кретинами, а кретину можно заморочить голову: он же кретин, так ему и надо. Иногда я смотрю на людей и читаю в их взгляде нечто подобное: и потому, что я доверяю и хочу доверять ближнему, и потому, что я мало говорю, и люди видят во мне безмолвную куклу, место которой на кресле в гостиной.
Но я все равно отдаю предпочтение молчанию, даже если из-за этого меня считают дурой. Я не люблю слов и споров, нахожу ужасно нудной и даже опасной всякую болтовню, сплетни. Сплетни могут все исказить, поставить с ног на голову, как угодно расцветить события. Поэтому я гораздо больше доверяю молчанию и фактам.
Единственное, что я ненавижу не меньше, чем вульгарный шум и болтовню, это насилие. Думаю, что насилие затрагивает каждого и потому мы все должны стремиться обуздать его. Если мне случается увидеть на улице двух спорящих людей, я немедленно вмешиваюсь и пробую их помирить. Если я вижу, как мать дает своему ребенку оплеуху, я делаю матери выговор, а ребенка стараюсь приласкать…
Насилие, пусть и в таком мелком повседневном проявлении, меня пугает, нагоняет на меня тоску. Мне становится плохо, я вся дрожу, у меня даже желудок начинает болеть.
Но там, где страдание — мое, личное, — я умею терпеть. Как и у всех, у меня были свои большие и малые беды, но я всегда держала эту боль в себе и старалась справиться с ней собственными силами. Хотя я и уверена, что насилие глупо и бесполезно, страдания, я считаю, в жизни нужны. Люди, не знавшие страданий, пусты, у них нет истории, они словно и не жили. Я даже думаю, что моей профессией не может заниматься человек, не прошедший через подлинные страдания: если ты сам не мучился, ты не способен играть роль персонажей, которые живут и страдают. Одного воображения тут недостаточно…
Я, естественно, говорю о внутреннем, душевном страдании. По-моему, оно помогает человеку расти, понимать окружающих и самого себя. А вот физическое страдание всегда очень меня пугало — быть может, потому, что справиться с ним нельзя в одиночку и молча. Тут нужен кто-то еще, а для меня просить у кого-то помощи очень трудно. Я всегда стремилась строить свою жизнь и решать свои проблемы сама, без помощи и вмешательства извне.
Одинокая девушка… с семьей… В том смысле, что у меня странным образом одиночество органично сочетается с любовью к семье — к отцу, матери, сестре, братьям, моим детям… К своим родителям я всю жизнь относилась с огромным уважением: никогда не перечила, всегда выполняла их требования. Вероятно, потому, что такое поведение является частью моей общей философии уважения к старикам, к тем, кто дал тебе жизнь.
Я часто говорю о счастье, потому что стремилась к нему. Но в действительности я всегда была довольно-таки несчастливой — и в детстве, и в отрочестве. Иногда мне кажется, что моя работа в кино — логическое следствие оставшейся у меня с детства привычки искать прибежище в мечте, в жизнях, нарисованных нашим воображением… Не помню я и ощущения того маленького, но безусловного счастья, свойственного всем детям: какого-нибудь особенно теплого материнского объятия, неожиданной ласки отца. Потому что я, такая замкнутая, интровертная дикарка, сама себе в них отказывала. Я всегда любила свою семью, свое семейное гнездо, но чувствовала себя в нем очень одинокой. Я была из тех девочек, которые уклоняются от ласк родных и похвал приходящих в гости родственников или соседей. Не было у меня ни собаки, ни кошки, а ведь на них я могла бы излить свою любовь. Они появились у меня позднее, когда я жила близ Рима. Там у меня была уйма кошек и еще больше собак. Я любила их и люблю, но не до беспамятства. Отношусь к животным очень уважительно, а уважать их — значит не слишком любить, превращая в предмет обожания и отказывая им в их естестве. И еще я люблю животных потому, что они не говорят, и потому, что они красивы, много красивее человеческих существ.
Я не хочу ничего бояться. С самого детства не хотела: меня всегда раздражали трусихи, которые своей боязливостью подтверждают мнение, будто женщине полагается быть слабой, пугливой, зависимой. Возможно, потому, едва начав что-то соображать, я стала вести себя как мальчишка: это был мой бунт против расхожего представления о женщине, как о существе хрупком и нежном. А позднее, поселившись на своей вилле на виа Фламиниа, достаточно далеко от города, я заставляла себя по ночам выходить в парк, в сад и прогуливаться там в темноте, чтобы побороть страх.
Мне повезло: у меня железное здоровье. И я сохранила его, наверное, потому, что совершенно им не занималась. Я не хожу к врачам, не делаю анализов, вообще ничего такого, что обычно принято делать. Мне кажется, что если хочешь, то будешь здоровым. Я убеждена, что в отношении к себе все зависит от нас самих, от каждого из нас.
Что же касается моего душевного равновесия, то в моменты депрессии я обычно сохраняю его, хватаясь за бумагу и ручку: когда мне не по себе, я пишу, изливаю на бумаге все свои мысли и чувства, исписываю множество страниц, а потом выкидываю все в корзинку… Это удивительно эффективное средство.
А вот на съемках во время перерывов мне никогда не удавалось писать: в это время я не способна ни читать, ни писать, ни — как это делают некоторые — вышивать крестиком. Не могу, потому что мне надо быть сосредоточенной. По-видимому, это объясняется просто: поскольку я всегда была убеждена, что моя профессия — подарок судьбы, которого я не заслужила, мне кажется, что у меня ничего не получится, что меня ждет провал. Вначале я даже засыпала вечером со сценарием под подушкой: это был единственный способ победить свою неуверенность и тревогу.
В начале моей работы в кино все шло под знаком страха. Я боялась, что окажусь не на высоте, не справлюсь. Свои реплики я произносила очень тихо — в надежде, что это хоть как-то спасет меня от порицания окружающих, — и постоянно твердила про себя: «Хоть бы они не заметили, что я совершенно ничего не умею…»
И все-таки я шла вперед, никогда не останавливалась. Побеждая в себе этот страх, я убеждала себя в том, что жизнь как поезд: надо только знать, когда и где следует сесть в него, и угадать тот момент, когда приходит время с него спрыгнуть — хотя бы и на ходу. И еще, я всегда считала, что человек сам должен все решать в своей жизни. Как бы я ни была привязана к кому-нибудь, к своей семье, у меня всегда были ощущение одиночества и уверенность, что я сама должна оберегать себя от опасностей, ибо, что бы со мной ни случилось, расхлебывать придется только мне.
Теперь кто-нибудь может спросить, зачем мне при таких убеждениях нужно иметь рядом друга, мужчину, мужа. Отвечаю: это нужно мне потому, что я всегда жила молча, держа все в себе, и теперь мне нужен человек, с которым я могу наконец поделиться тем волшебным и немного пугающим богатством, каким является для меня слово. Это чрезвычайно важно.