— Ты знаешь, что она стала проституткой? — спросила я.
— Это было понятно. У нее уже ничего не будет после того позора. Хочешь, я попытаюсь угадать, что с ней станет? Ее подберут люди из джамаата, возьмут в жены, а через пару месяцев отправят на смерть. И она пойдет! Сто процентов даю тебе, что пойдет. Она же будет женой, частью общины, ее там будут уважать — ведь ее никто никогда не уважал. И она пойдет — опять под таблетками, опять боясь, — но пойдет, чтобы не разочаровать тех, кто в нее поверил как в человека.
Пишу эти строчки в блокнот и думаю: а ведь так и будет. С разбитой в семнадцать лет жизнью, познавшую распутство и позор, не верящую в себя; ждущую от жизни только смерти, — ее не оставят в покое. В последний раз она говорила по телефону срывающимся голосом.
Девочка с алыми ногтями. С пустыми глазами. С тикающей бомбой внутри: механизм самоуничтожения уже работает. Где она сейчас, когда я пишу эти строки? Надо будет позвонить. Как старшая сестра — отзваниваюсь, кладу трубку и вздыхаю: пока жива.
Такое ощущение, что кому-то в России, а может, и за ее пределами, очень нужно вывернуть ситуацию в Чечне наизнанку. Десятилетняя война, съевшая много миллионов долларов из российского бюджета, давно подошла к логическому завершению. Люди не хотят воевать, люди хотят мирно жить, и жить, замечу, в составе России. В Чечне есть правительство, есть Конституция, надежда на завтрашний день.
Но кто-то упрямо не хочет концовки.
Кто-то хочет оставить в России управляемый конфликт и управлять им, дергая за веревочки. Один из вариантов не дать загасить пламя войны — подсыпать углей и раздуть искру.
Войну в Чечне решено было перевести на «палестинский сценарий» для того, чтобы заявить о присутствии в России международного терроризма и начать бороться уже не с «чеченскими сепаратистами», а с международным терроризмом.
Придать этой «палестинской войне» новых красок решено было женщинами-шахидками. Потому что мужчины-чеченцы никогда бы не пошли на это в здравом уме и твердой памяти. В мире уже были случаи использования женщин в качестве «живых бомб»:
— Террористические организации Шри-Ланки («Тигры освобождения Тамил Илама»), Турции (Марксистская рабочая партия Курдистана), Палестины уже на протяжении почти 10 лет использовали женщин при совершении терактов.
— Женщина-смертница с взрывным устройством под сари подошла к премьеру Индии Радживу Ганди и взорвала себя (1991 год).
— Еще одна смертница подошла к президенту Шри-Ланки Ч. Кумаратунге (1996 год).
— В Турции затри года (последняя волна с участием смертников прошла в 1999 году) из-за подрывов девушек-камикадзе погибли 20 человек.
— В Иерусалиме (2002 год) студентка взорвала себя на дискотеке — 1 человек убит и 100 ранены.
— В Пакистане (2002 год) в редакции газеты взорвала себя женщина-смертница — 2 человека убиты.
Однако то, что произошло чуть позже в России, своими масштабами просто потрясло воображение. Предвидя бурную реакцию СМИ, чеченские сепаратисты решили устроить невиданное шоу с участием женщин-самоубийц. Такого количества. «живых бомб», как при захвате мюзикла «Норд-Ост», мир еще не видел.
Одетые в черное женщины с хиджабом на голове. Они называли себя шахидками, пришедшими мстить за мужей.
Это был страшный и незабываемый спектакль.
Что происходило за его кулисами, так и осталось тайной, которую шахидки — так, впрочем, и не взорвавшиеся — унесли с собой на тот свет. Никто так и не узнал, кем же на самом деле были эти женщины и как они попали на это кошмарное представление.
Глава 2
Смертницы «Норд-Оста»: Срываем маски
5 февраля 2003 г.
Сижу в самолете Внуково — Магас. Прилечу в Ингушетию и — сразу в Чечню.
Как странно — лечу за две тысячи километров для того, чтобы познакомиться… с покойницами. С октября месяца я все планировала эту поездку, ждала, когда уляжется шумиха, когда приеду в Чечню, постучу в дверь и спрошу, наконец: «Почему ваша дочь искала смерти за тысячи километров?».
Их — убитых российским спецназом шахидок — было почти 20. Все молодые. Почти все — красивые. Зачем умирать?
…Чечня. Промозгло. Небо серое, тяжелое, словно вот-вот расплачется. На душе мерзко. Ноги промокли. Сижу в своей комнатке и строчу в блокнот. Ловлю себя на мысли, что вот-вот начну разговаривать — с НИМИ.
А пока задаю себе вопросы, которые зависают где-то в воздухе и так там и остаются. Раскладываю черно-белые фотокарточки. Просто мурашки по коже. Женщины с фотографий смотрят и молчат. Словно прокричать хотят: «Посмотри, что с нами сделали! А мы жить хотели, жить — не умирать»…
«Тогда зачем же вы пришли убивать ни в чем не повинных людей? А ваши дети, родители — как вы могли их бросить?
В масках и черных платьях, обвешанные взрывчаткой, окруженные снайперами, — не боялись ли вы? Не хотели одуматься и бежать?
Вы, молодые и красивые, дающие жизнь и дарящие любовь, почему вы бежали навстречу смерти с распростертыми объятиями? Кто или что толкнуло вас на это?!»
Я встаю и подхожу кокну. Уже темно. Ночь. Все прояснится завтра.
Курбанова Райман Хасановна родилась 18 февраля 1964 года в селе Новотерское Чеченской республики. Жила одна с матерью, незадолго до «Норд-Оста» вышла замуж. Борец за независимость Чечни еще со времен Дудаева.
Райман, красивая чеченка с большими выразительными глазами и черными густыми бровями. После гибели ее фотографию с паспорта увеличивали до формата А4, чтобы вычислить, не она ли обладательница тех прекрасных миндалевидных глаз, что стояла рядом с Мовсаром Бараевым.
Не она. Она — другая. Взрослая женщина. Ничья не любовница, не вдова. Какие причины могли ее толкнуть в Москву, в ДК на Дубровке, где ее ждала смерть?
В Грозном я нахожу двоюродного брата Райман, 30-летнего Усмана. Он, по странной иронии судьбы, работает в чеченской милиции. Той самой, которую так ненавидела Райман. Ненавидела потому, что люди из джамаата ненавидят чеченскую милицию, считая всех чеченцев-милиционеров предателями, достойными смерти.
![Невесты Аллаха; Лица и судьбы всех женщин-шахидок, взорвавшихся в России i_006.jpg](https://litlife.club/books/160940/read/images/i_006.jpg)
— Для меня шок, что моя сестра там оказалась. Шок, что она оказалась такой дурой. — Усман нервничает, достает сигарету и щелкает зажигалкой. — Нет, ну скажите, разве не дурой надо быть, чтобы самой пойти в западню. Она словно белое пятно на нашей семье. Я в милиции работаю, дядька мой в свое время возглавлял охрану Березовского. Мы все законники. Никто, я тебя уверяю, никогда не пошел погибать вот так, как она. Наубой. Они же не могли оттуда выйти, они были обречены с самого начала. Она же взрослая была, кто мог ей так запудрить мозги? Кому она могла так верить, чтобы пойти туда?
— Усман, расскажи о ней. Она вдова? Знаешь, у нас объявили, что все шахидки — это вдовы, пришедшие мстить за своих мужей.
Он горько усмехается.
— Вдова… За пару месяцев до «Норд-Оста» она вышла замуж. Второй раз, правда.
— Значит, вдова…
— Ее первый муж жив. И тебе, и мне бы быть такими живыми.
Райман он выгнал из дома, после того как несколько лет с ней прожил. Детей у нее не было. Не могло быть. А у нас за это запросто могут жену выгнать. Вот она и маялась, по врачам, по бабкам бегала. Все без толку.
У нее, наверное, после того какой-то сдвиг произошел. С начала девяностых она на каждый митинг ходила. Кто ей скажет, что там митингуют против войны, она бегом туда.
У нее всегда при себе транспарант «Нет войне!». Она жила этим, можно так сказать?
Активистка комитета за прекращение войны. С ней говорить о чем-то другом было сложно. Вот ты спрашиваешь, был ли у нее мотив для мести. Ты знаешь, что у каждой женщины Чечни есть личный мотив. В каждой семье во время войны были похороны. Война эта — одни нескончаемые похороны. На твоих глазах кого-то убивают, кого-то уводят без суда и следствия. И наша семья не была исключением.