Близился окончательный разгром преступного нацистского государства. Немецкие дороги и автострады были забиты беженцами, которые шли куда глаза глядят. Тысячи деморализованных поражением, измученных немецких солдат брели безоружные навстречу танковым цепям союзников. Немецкие женщины и дети бродили вокруг в поисках хлеба и крова, ища защиты от ветра и дождя и нещадных солнечных лучей. Да, немцам теперь пришлось плохо.
В концентрационных лагерях палачи, в предчувствии поражения охваченные безумной жаждой крови, массами истребляли заключенных. Газовые камеры оглашались криками беззащитных людей. Все новые и новые могилы наполнялись трупами евреев, русских, французов и поляков, но леденящий страх стальными тисками сжимал горла палачей. Немецкий генеральный штаб руководил операциями, заведомо обреченными на провал: немцы решили продолжать борьбу до ее горькой развязки.
Вермахт располагал еще сильными эсэсовскими дивизиями на западе Чехословакии. В Голландии, Дании и Норвегии стояли свежие войска, которые, конечно, не могли обеспечить победу, но были еще в состоянии причинить большой ущерб союзникам.
Слухи разносились по городу, как жужжащие тучи комаров. Развозя мясо, Мартин то и дело узнавал какие-нибудь новости.
Старая дама, дрожа от страха, рассказала ему, пока он выкладывал мясо на ее кухонный стол, что русские уже высадились на Лоллан-Фальстере.
Мартин вспомнил, что всего лишь полчаса назад он слышал, что те же русские сбросили тысячи авиадесантников над Копенгагеном.
Ломая руки, старуха в ужасе бормотала: – Что делать, что делать?.. Одна надежда: говорят, что эти русские все же неплохой народ…
– Еще бы, – коротко ответил Мартин, неодобрительно косясь на таблички в золотом ободке с нравоучительными изречениями, развешанные в передней и в коридоре.
Когда позднее Мартин уже порожняком проезжал мимо стенда с местной газетой, он остановился и подошел к доске, чтобы своими глазами прочитать последние телеграммы. Однако в газете он не нашел ни единого слова, которое хотя бы косвенно подтвердило бесконечные слухи.
– На вокзале рассказывают, что англичане сегодня утром перешли границу, а около полудня в Кольдинге уже был слышен грохот пушек, – зашептал какой-то старик за его спиной.
– Гм, гм… Может, это немецкие солдаты упражнялись в стрельбе? – усомнился другой старик.
– Да, конечно, и это возможно, я как-то не подумал… Его собеседник сплюнул на пыльную мостовую, затем неторопливо достал коричневую табакерку и всыпал себе в рот новую порцию табаку.
– Не знаешь, чему верить по нынешним временам, – сказал он, – и в его старых, воспаленных глазах загорелось презрение.
А уж что творилось в лавке самого Борка! Какая-то тетка, сияя радостью, объявила, будто огромный морской десант на всех парах мчится к западному побережью Ютландии. Это уж совершенно точно, потому что ей сказала об этом кухарка самого консула Нильсена…
Настал вечер. За ужином слушали английское радио, но оно не подтвердило ни одного из диких слухов, распространившихся за день. Затем Якоб сел на кровать и, набив трубку, развернул газету. Карен составила грязную посуду на поднос, а Мартина послала в нижний этаж за водой. Когда он поднимался по лестнице с двумя полными ведрами, его нагнал Красный Карл.
– Привет, – сказал он и дружески хлопнул Мартина по плечу. – А ну-ка, дай мне одно ведро. Я пришел потолковать с твоим отцом. Дома он?
– Угу, – кивнул Мартин.
– Хорошо.
– А, это ты… Хочешь потолковать со мной? – спросил Якоб и, отложив в сторону газету, стал набивать трубку.
– Да, такая уж подоспела надобность, – неторопливо проговорил Красный Карл и, усевшись на стул верхом, оперся локтями о его спинку.
– Как ты вообще живешь, Якоб?
– Не те сейчас времена, чтобы жаловаться.
– А что ты думаешь о положении дел, Якоб?
– Гм, что ж, видно, скоро этой сволочи крышка.
– Это с одной стороны, – возразил Красный Карл. – Но с другой стороны, именно сейчас мы должны развернуться. – Он вскочил со стула и заходил взад и вперед по комнате. – Я совсем потерял покой, – сказал он.
Не отрывая взгляда от собеседника, Якоб раскурил трубку. Красный Карл остановился у окна, глядя в светлое весеннее небо. Со двора доносились крики мальчишек, играющих в футбол.
– Да, скоро немцам крышка, – повторил Красный Карл. – Но я сейчас прямо как одержимый. Пожалуй, так я волновался только накануне моего первого публичного выступления. Не терпится мне сойтись с немцами в открытом бою! Я просто мечтаю об этом. Но порой я прихожу в отчаяние. У них пушки и танки и четыре тысячи хорошо обученных солдат. А мы можем выставить против них от силы полторы тысячи человек, вооруженных автоматами и пулеметами.
– Н-да, не густо, – согласился Якоб.
– У всех наших – жены и дети, и я несу ответственность за жизнь каждого. Я сражался в Испании и, право, знаю, что такое война, но сейчас, когда от меня зависит судьба стольких людей, я не знаю покоя. А если я неверно расставлю наши силы и по моей вине погибнет кто-нибудь из бойцов?
– Война есть война, – сказал Якоб и снова зажег потухшую трубку.
– Может быть, ты лучше поймешь меня, если я расскажу тебе кое-что. Недавно я говорил с одним из наших – уполномоченным Совета Свободы, он просил передать Фойгту привет от жены. Ее привезли в Швецию из концентрационного лагеря с эшелоном Красного Креста. Она лежит сейчас в шведском санатории тяжело больная – у нее туберкулез обоих легких. Уполномоченный говорил, что она ужасно изнурена и измучена, но радуется как дитя, предвкушая встречу с мужем.
Якоб молча поглядел на Красного Карла.
– Я не сказал тому человеку, что Фойгта нет в живых. Но, как только смогу, я сам поеду к ней и все ей расскажу. Но это еще не все. Умер в концлагере Хольгер Йенсен – помнишь, полиция арестовала его двадцать второго июня сорок первого года. Его жену и детей я тоже должен оповестить.
– Я хорошо знал Йенсена, – откликнулся Якоб. – Он возглавлял компартию в нашем городе, прекрасный был человек.
– Гляди, – сказал Красный Карл. Вытащив из внутреннего кармана какой-то лист бумаги, он разложил его на обеденном столе. Это была карта города и его окрестностей. Якоб склонился над ней. Мартин лишь слегка покосился на бумажный лист, не решаясь проявить неуместное любопытство.
– Гляди, – повторил Красный Карл, – вот позиции немцев. А вот позиции, которые займем мы сами в решающий момент. Но выступим мы только тогда, когда получим приказ из штаба союзников. Немцы были бы рады спровоцировать нас на преждевременное выступление, с тем чтобы окончательно уничтожить нас, а затем бросить все наличные силы против англичан. Как видно, в Ютландию вступят именно англичане.
Якоб молча кивнул и выбил трубку в цветочный горшок на подоконнике.
– И все же может случиться, что нам придется выступить до установления связи с войсками союзников. Возможно, надо будет помешать военным операциям немцев. Мы должны вывести из строя все мосты через реку, железнодорожные пути и шоссе и одновременно сами перейти в наступление, чтобы сковать силы противника. Необходимо также занять электростанцию, газовый завод и важнейшие предприятия города и удерживать все эти объекты во что бы то ни стало. На случай такого выступления мы разбили наши силы на две группы – северную и южную, – пояснил Красный Карл и показал расположение обеих групп на карте.
– Северной группой будет командовать наш бывший полицмейстер, – продолжал он. – Но меня сейчас больше всего волнует судьба южной группы, потому что руководить ею и отвечать за нее буду я. Все это я рассказал тебе не просто так, а с умыслом. Я хочу спросить тебя кое о чем. Если случится, что меня убьют, согласен ли ты, Якоб Карлсен, взять на себя руководство южной группой?
Задав свой вопрос, Красный Карл поглядел Якобу прямо в глаза. На какой-то момент суровое лицо Якоба утратило привычное выражение невозмутимого спокойствия.