— Сядь здесь. Будешь наливать мне чай, пока я буду работать.
Она села на корточки на пол; он стал разглядывать ее. Она была худой и высокой, как некоторые бенгалки, которые работали в Бирнагоре на мать Марию. Послушная, молчаливая, невозмутимая. Красивое животное. Как и о других, он о ней ничего не знал, не смог бы вспомнить, как звучит ее голос, помнил на ощупь только ее тело, которое время от времени тискал, если была охота. Он не хотел от этих служанок ничего, кроме присутствия в доме, внимательного и безразличного одновременно, а также абсолютного молчания, даже и в том случае, когда он внезапно шел на приступ, и тогда, когда бежал прочь, стыдясь, что согрешил. Он взял большую связку листов пергамента. Векселя, описи магазинов, счета за шелк, заказы на товар от торговцев из далекого Сити. Чего бы он ни отдал, чтобы быть одним из них и пировать, поглощая устрицы, или ухлестывать за самыми красивыми шлюхами Лондона! Он снова подумал, что его жизнь началась весьма неудачно: стоило ли родиться Гастингсом, благородным и умным, чтобы из-за безмозглого опекуна стать ревностным сотрудником Компании… Свою мать он не помнил, она умерла вскоре после его рождения; потом отец пропал где-то в Америке. Получив прекрасное образование, он мог быть удостоен стипендии в университете: Оксфорд, латынь, греческий, древнееврейский, история и философия — вот это ему было по душе. Но тут явился жадный опекун, которому не терпелось от него избавиться. «Ост-Индская Компания, мой мальчик, торговля, вот призвание чистокровного англичанина, true-born Englishman, если у него нет ни замка, ни семьи, ни земли!» Сухой смех опекуна до сих пор звучал в ушах. Презрение. Он поклялся отомстить. Но прошло уже пятнадцать лет с того дня, как он приехал в Индию, пятнадцать лет бумажной возни, счетов, разного рода хитростей. Пятнадцать лет жизни вполсилы, когда вокруг все время происходит что-то важное: Индия, огромная, бурлящая, напряженная, о которой он ничего толком не знает; и еще — все моря мира, по которым снуют пираты и исследователи в поисках сокровищ, настоящих дикарей или потерянного рая. Ничего. Ничего из этого он не знал. Ничего не пробовал, ничего не имел. Служанка налила ему вторую чашку чая. Он все никак не мог взяться за работу. На полках в его кабинете, среди кип регистрационных книг, сверкало несколько кожаных переплетов. Его взгляд медленно заскользил по корешкам. Он все еще был во власти мечты. Университет или приключения — надо было выбирать либо то, либо другое, либо дышащие спокойствием деревянные стены оксфордской библиотеки, либо безумие морских бурь. Но только не эта жаркая и грязная Калькутта. Здесь он плесневел, как стены во время муссона. Уоррен Гастингс открыл регистрационную книгу, взял перо. Он уже собирался окунуть его в чернильницу, но остановился. Его глаза не могли оторваться от последних пяти корешков на полке. Полное собрание сочинений Даниеля Дефо. Он читал и перечитывал их. Он знал их наизусть, но каждый раз получал удовольствие. «История полковника Жака», «который родился благородным, в течение двадцати лет занимался воровством, был пять раз женат на четырех потаскухах, отправился на войну, где проявил мужество и получил повышение, и, ведя за границей честную жизнь, решил умереть в генеральском чине»… А вот «радости и горести знаменитой Молль Флендерс, которая родилась в Ньюгейтской тюрьме и в течение своей шестидесятилетней бурной жизни (не считая детского возраста) была двенадцать лет содержанкой, пять раз выходила замуж (причем один раз за своего брата), двенадцать лет воровкой, восемь лет ссыльной в Виргинии»…
Уоррен вздохнул, должно быть, слишком шумно, потому что служанка вышла из оцепенения и остановила на нем почти удивленный взгляд.
— Налей мне чаю.
Это была третья чашка. А он все не брался за работу. Авантюристы, искатели приключений. Ну, нет. Их время прошло. Ост-Индская Компания давно отказалась от своего первого названия: «Компания торговцев — искателей приключений». Наступила эпоха безопасности и организации. Пройдет еще немного времени, и все корабли будут застрахованы, больше не останется сумасшедших торговцев, которые вкладывали бы деньги «наудачу», получая в десять раз больше вложенного, если корабль возвратится, и, теряя все, если он утонет. Сумасшедшие, сумасшедшие! Дефо ведь тоже был одержимым: гений, но обманщик и сумасшедший, как все литераторы. Уоррен Гастингс обмакнул перо в чернила. Маленькая бенгалка больше не смотрела на него, и он вздохнул с облегчением. Знала бы она, эта очаровательная служанка, что только что помогла ему преодолеть самое ужасное искушение, какое только может испытать торговый человек! Ведь он, Уоррен Гастингс, чистокровный английский дворянин, пусть и разорившийся, чуть было не решил забросить свои счета и деловые письма ради того, чтобы погрузиться в историю в высшей степени предосудительных приключений полковника Жака! Черт побери! И это в тот момент, когда ему стало известно, что великим планам британской нации угрожает опасность! Взволнованный Уоррен Гастингс выпил подряд три лишние чашки чая и попросил своего экзотического ангела-хранителя принести ему еще одну. В течение четырех часов он тщательно выводил цифры, не чувствуя ни малейшей усталости. Когда наступило время приема, ему даже показалось, что он наконец обрел спокойную ясность мыслей. Хотя желание взять в руки книгу о полковнике Жаке и Молль Флендерс еще не оставило его, Уоррен Гастингс был убежден, что в его посредственном существовании в Английской Индии когда-нибудь наступит звездный час и ему предложат проект, соответствующий его талантам. Победить Индию. Принудить, подавить, организовать. Но — помилосердствуйте! — все это безо всяких авантюр!
И кто знает, может быть, именно ему это удастся? Он станет деловым человеком новой Индии, из которой будут навсегда изгнаны джентльмены удачи и все Угроонги, какие только есть на земле.
Для европейцев, живших в Калькутте и ее окрестностях, 15 октября было большим праздником. Этот день означал начало сухого сезона и окончание мучений, связанных с муссонными лихорадками. У англичан из высшего общества вошло в привычку собираться в этот день на ассамблею и поздравлять друг друга с тем, что опасности сезона дождей миновали. Сначала они подсчитывали, сколько человек умерло и сколько осталось в живых, потом, горестно вздохнув, переходили к накрытому столу, чтобы достойно отпраздновать окончание бедствий. В этот день они допускали в свой круг всех живущих поблизости европейцев, будь то приезжие из голландской фактории, из датских поселений или даже, — факт в высшей степени знаменательный для послевоенного времени, — тех немногих, кто пережил осаду Шандернагора. Поэтому утреннее посещение бирнагорской обители было для Уоррена Гастингса прелюдией к празднику; встреча с Рамом не смогла испортить ему настроение. По счастью, ему удалось подавить тревогу, вызванную откровениями индуса. И теперь, полный новых честолюбивых замыслов, он бодро шагал к месту торжественной трапезы.
Она должна была состояться в большом двухэтажном здании, сером и сыром, как все в Калькутте в это время года; волны Ганга в периоды разлива почти лизали его фундамент. Прежде чем пройти через сад, Уоррен бросил взгляд на предместья на другом берегу, где росли вперемешку индийские и европейские породы деревьев и трав. Издалека казалось, что там царит мир и покой, присущий английским сельским пейзажам. Воспоминание о влажных лугах и уютных домиках снова разбередили душу, и Уоррену пришлось призвать на помощь всю свою решимость, чтобы уверенно войти в клуб. Он, должно быть, немного опоздал. Уже с порога до него донеслись голоса и позвякивание посуды. Он бросил фальшиво приветливую улыбку слуге-европейцу в ливрее и прошел в центральный коридор, украшенный мраморными статуями на античный манер. Голоса зазвучали громче. Ох уж эти торговцы! По хихиканью и звукам отрыжки, которые доносились из столовой, Уоррен угадал, что сейчас увидит перед собой раскрасневшиеся от алкоголя лица. Всегда внимательный к своему внешнему виду, хотя его элегантность не выходила за рамки предписанного уставом, Уоррен бросил взгляд в единственное зеркало, украшавшее коридор. Дело в том, что среди присутствующих могли оказаться какие-нибудь назойливые европейки, а они обычно приводили его в смущение; ведь его честолюбие требовало, быть блистательным во всем. Отражение в зеркале не очень его обнадежило. Парик, как это частенько случалось, съехал набок. Почему волосы такие непокорные? Так и норовят подпортить изнутри внешний вид. Он обругал себя уродом и вошел.