Изменить стиль страницы

— Наши документы, чтобы мы смогли уехать, и одежда для бедных из монастыря.

— Одежда для бедных?

— Люди жертвуют одежду, — сказала мама, — тем, кто не может ее купить.

— Мама, неужели сейчас мы должны беспокоиться о какой-то бедной семье, которой нужна одежда?

— Эсперанса, — сказала мама, — у нас почти нет денег. Гортензия, Альфонсо и Мигель нам больше не слуги. Мы в долгу перед ними за то, что они поддерживают нас, позволяют надеятся на будущее. А эта одежда для бедных — она для нас, Эсперанса.

Сеньор Родригес был единственным человеком, которому они могли доверять. Когда на ранчо опускались сумерки, он приходил на их тайные встречи, всегда с корзиной инжира в руке — для семьи, которую снова постигло горе, — чтобы скрыть истинную причину своих посещений. Каждую ночь, засыпая на одеяле на полу, Эсперанса слышала приглушенные голоса взрослых, обсуждавших планы на будущее. И вдыхала запах инжира, который никто не ел.

В конце недели, когда Эсперанса сидела на ступенях лачуги Гортензии и Альфонсо, приехал дядя Луис. Не слезая с лошади, он велел Альфонсо позвать маму Эсперансы.

Через минуту мама вышла, вытирая руки о передник. Она гордо держала голову и была очень красивой даже в одежде для бедных из чемодана, оставленного монахинями.

— Луис, я обдумала ваше предложение и решила, что выйду за вас замуж ради слуг и Эсперансы. Но вы должны немедленно заняться посадками и строительством, потому что слугам нужна работа.

Эсперанса молча смотрела в землю, пряча усмешку на лице.

Дядя Луис не смог сдержать самодовольной улыбки.

— Я знал, что вы прислушаетесь к голосу рассудка, Рамона. Я немедленно объявлю о помолвке.

Мама кивнула, даже почти поклонилась.

— И еще одна просьба, — сказала она. — Нам понадобится повозка, чтобы съездить к Абуэлите. Она в монастыре в Ла-Пурисима. Я должна навещать ее каждые две-три недели.

— Я пришлю повозку сегодня же, — дядя улыбнулся, — новую. И что это за одежда, Рамона! Она не подходит женщине вашего положения! А Эсперанса выглядит, как бродяжка! На следующей неделе я пришлю портного с новыми тканями.

Эсперанса посмотрела на него, изо всех сил стараясь выглядеть дружелюбной:

— Спасибо, дядя Луис! Я очень рада, что вы будете о нас заботиться.

— Ну конечно! — сказал он, даже не взглянув на нее.

Эсперанса улыбнулась: ведь она знала, что никогда не проведет с ним ночь под одной крышей и он никогда не станет ее отчимом.

«Вот бы увидеть его лицо, когда он поймет, что мы сбежали, — подумала она. — Тогда-то он перестанет ухмыляться».

В ночь перед приездом портного мама разбудила Эсперансу, и они вышли из дома, взяв с собой только то, что могли унести. У Эсперансы были чемодан с одеждой и кукла, которую подарил папа. Они с мамой и Гортензией закутались в темные шали, чтобы их никто не заметил.

Идти по дорогам было небезопасно, поэтому Мигель и Альфонсо провели их виноградниками, петлявшими по папиной земле до ранчо Родригесов. Лунный свет заливал дорогу, и они видели переплетенные почерневшие лозы, почти уничтоженные огнем, которые ровными рядами тянулись до самых гор.

Они добрались до рощи фиговых деревьев, которая отделяла папину землю от земли сеньора Родригеса. Альфонсо, Гортензия и Мигель пошли вперед, но Эсперанса задержалась и потянула маму за руку, прося остановиться. Они обернулись и посмотрели на то, что осталось от Ранчо Роз.

Печаль и гнев смешались в душе Эсперансы при мысли о том, что она оставляет позади: друзей, школу, жизнь, к которой она привыкла, Абуэлиту. И папу. Ей казалось, что она покидает и его.

Как будто читая ее мысли, мама сказала:

— Папино сердце найдет нас, где бы мы ни были.

Потом мама глубоко вздохнула и решительно зашагала вперед.

Эсперанса последовала за ней, но через каждые несколько шагов оборачивалась. Ей отчаянно не хотелось уходить, но остаться она не могла.

С каждым шагом папина земля все больше удалялась. Эсперанса прибавила шагу, стараясь не отставать от мамы. Она знала, что, скорее всего, никогда не вернется домой. Ее сердце переполнялось злостью к тиоЛуису. В последний раз оглянувшись, она не увидела ничего, кроме следа на земле от раздавленных перезрелых плодов инжира, попадавших ей под ноги.

ГУАЯВЫ

Выйдя из сада фиговых деревьев, они оказались в грушевой рощице. На просеке они увидели сеньора Родригеса — он ждал их у сарая с фонарем в руках. Они поспешили войти внутрь. Вспугнутые голуби слетели с балок. В сарае их ждала повозка, загороженная ящиками с зелеными гуаявами.

— А Марисоль не пришла? — спросила Эсперанса, оглядывая сарай.

— Я должен был молчать о вашем отъезде, — сказал сеньор Родригес. — Когда придет время, я скажу ей, что ты искала ее, чтобы попрощаться. А сейчас надо спешить, пока не рассвело.

Альфонсо, Мигель и сеньор Родригес соорудили в повозке еще один этаж: в пространстве между ним и днищем повозки едва-едва могли улечься рядом друг с другом мама, Эсперанса и Гортензия. Гортензия постелила одеяла. Эсперанса знала о плане побега, но теперь, увидев узкую щель, в которую ей надлежало залезть, заколебалась:

— Пожалуйста, можно я сяду с Альфонсо и Мигелем?

— Нельзя, милая.

— Слишком много бандитов, — сказал Альфонсо. — Ночью женщинам грозит опасность на дороге. Кроме того, не забывай, что у твоих дядей повсюду шпионы. Поэтому нам придется добираться в повозке до Сакатекаса и сесть на поезд там, а не в Агуаскальентесе.

— Луис громко бахвалился своей помолвкой, — сказала Гортензия. — Подумай, в какую он придет ярость, когда узнает, что вы уехали. Вас никто не должен увидеть.

Мама и Гортензия поблагодарили сеньора Родригеса, попрощались с ним и устроились в повозке. Эсперанса неохотно легла на спину между ними.

— Когда мы сможем выйти?

— Время от времени мы будем останавливаться и отдыхать, — сказала мама.

Эсперанса уставилась на деревянные доски в нескольких дюймах от ее лица. Она слышала, как Альфонсо, Мигель и сеньор Родригес укладывали ящики гуаявы на настил над ними. Почти созревшие плоды пахли как груши и апельсины вместе. Потом Эсперанса почувствовала, как гуаявы покатились к ее ногам, когда Альфонсо и Мигель завесили повозку сзади. Если бы кто-то увидел ее на дороге, то решил бы, что фермер со своим сыном везут фрукты на рынок.

— Как вы там? — спросил Альфонсо, его голос звучал словно издалека.

— Мы в порядке, — ответила Гортензия.

Повозка тронулась. Внутри было темно, казалось, кто-то укачивает их в тряской колыбели — то из стороны в сторону, то вверх-вниз. Эсперанса почувствовала страх. Она знала — стоит ей несколько раз ударить ногой по настилу, и она сможет выбраться наружу, но все равно чувствовала себя в ловушке. Вдруг она почувствовала, что ей трудно дышать.

— Мама! — сказала она, задыхаясь.

— Я здесь, Эсперанса. Все хорошо.

— Помнишь, — спросила Гортензия, беря ее за руку, — как мы прятались от воров? Тебе было тогда пять лет. Какой же ты была храброй малышкой! Твои родители, Альфонсо и другие слуги уехали в город. В доме остались только ты, я и Мигель. Мы сидели в твоей спальне, и я подкалывала булавками и подшивала край твоего голубого шелкового платья. Помнишь это платье? Ты просила подогнуть его повыше, чтобы были видны твои новые туфли.

Глаза Эсперансы начали привыкать к темноте и к раскачиванию повозки.

— Мигель вбежал в дом — он увидел бандитов, — сказала Эсперанса. Она вспомнила, как стояла на стуле, раскинув руки, как птица, готовая взлететь, когда Гортензия пригоняла на ней платье. А еще она помнила свои новые туфли — черные и блестящие.

— Верно, — подтвердила Гортензия. — Я выглянула в окно и увидела шестерых мужчин. Их лица были закрыты платками, а в руках они держали ружья. Эти люди считали, что им дозволено воровать у богатых и отдавать награбленное бедным. Но они вовсе не всегда отдавали бедным захваченное добро, а иногда еще и убивали невинных людей.