Яркое свидетельство холокоста

В «Дневниках» присутствует много логических несоответствий. Когда "взрослый почерк" пишет, что в течение более двух лет в небольшом пространстве прятались 8 евреев, которые даже ночью избегали малейшего шума и кашля, и о том что "открывать окна было слишком рискованно", позже "детский почерк" пишет о "больших и светлых" помещениях и о том, что на чердаке в середине дня Петер пилил деревяшки перед открытым окном. В другой раз он вновь столярничает и грохочет молотком. Госпожа Ван Даан использовала пылесос ежедневно в 12:30 — согласно записи от 5 августа 1943 г. 09 ноября 1942 г. Анна сообщает, что когда разорвался 25-и килограммовый мешок с коричневой фасолью, "шума было достаточно, чтобы разбудить мертвых". В этом приспособленном под жилье офисном помещении работает отец, другие евреи выполняют конторские работы, рядом трудятся рабочие склада, а Анна овладевает стенографией на заочных курсах. Во время отдыха евреи смотрят фильмы через проекционный аппарат, слушают радиоприемник. Сквозь окна их хорошо видят жители большого дома, находящегося позади убежища. Запись от 28 сентября 1942 года:

"Всё тяжелее испытывать постоянный страх, что нас обнаружат и расстреляют".

Эта запись сопровождается пометкой издателя "публикуется впервые", но перед тем в «Дневнике» вообще не упоминается о расстрелах — лишь о некоторых запретах для евреев. Так откуда же взялся страх расстрелов, если обитатели "убежища" о расстрелах ничего не слышали, да и не было их в Нидерландах? Скорее всего, настоящий автор решил, что в дневнике явно маловато преступлений нацизма — и нагнал страху расстрелов. Вот так делался "впечатляющий документ о зверствах фашизма". Что на самом деле происходило в Нидерландах, мы узнаем из записи от 28 января 1944 г.:

"Кляйман рассказал что в провинции Гелдерланд прошел футбольный матч, одна команда состояла исключительно из нелегалов, а другая — из местных полицейских".

О том, как "все труднее было чувствовать страх расстрелов"читаем далее в записи от 8 июля 1944 г.:

"С каким-то странным ощущением я вошла в заполненную народом кухню конторы: там уже были Мип, Беп, Кляйман, Ян, папа, Петер — в общем, почти все обитатели Убежища и их помощники , и это среди белого дня! Шторы и окна открыты, каждый говорит в полный голос, хлопает дверями…. "Собственно, скрываемся ли мы еще?" — спросила я себя".

(А собрались все на кухне по причине того что в "убежище" привезли 24 ящика свежей клубникии надо было готовить из нее варенье).

В эстонской газете «KesKus» писатель Аарне Рубен опубликовал статью, в которой он размышляет о том, насколько реально все, что написано в дневнике. Он не ставил под сомнение, что некий дневник был. Только принадлежал ли он именно Анне Франк, девочке-подростку? Писатель приводит высказывания эсэсовца Карла Зильбербауэра (Karl Silberbauer), обнаружившего всех, кто скрывался в убежище на Принсенграхт.

В статье говорится, что этот бывший эсэсовец был обнаружен сотрудниками Центра Симона Визенталя в 1963 году, в то время он служил в венской полиции. Хотя суд первой инстанции не признал его виновным, Центр Визенталя не оставил его в покое, и судебное разбирательство длилось вплоть до смерти обвиняемого в 1972 году. Карл признался, что принял анонимный телефонный звонок о том, что десяток евреев скрывается в центре Амстердама. Он взял 8 голландских полицейских и поехал на Принсенграхт. Там он среди прочих видел Отто Франка, который ему представился как офицер резерва немецкой армии, и его дочь Анну. Сам он квартиру не обыскивал, заставив это делать голландцев, но они не обнаружили никаких рукописей. После войны он прочел на голландском языке дневник Анны Франк и был удивлен, откуда девочка знала о существовании газовых камер — этого в Голландии не знали и свободные люди.

Эстонский писатель приводит сопоставление Робером Фориссоном голландской и немецкой версий, где очевидны значительные разночтения. Он пишет, что в дневнике упоминается пылесос, которым пользовались в семье Франков в убежище. В то время пылесосы издавали сильный шум, а ведь даже стоны пациентов зубного врача Дусселя были отчетливо слышны сквозь стены, так они были тонки. Когда в 1943-44 годах весь Амстердам голодал, Анна описывает колоссальные запасы продуктов, которые у них имелись. Нелогичными писателю кажутся и взаимоотношения между теми, кто жил в убежище. Может быть, считает Рубен, дневник психологически достоверен, только написан более опытной и взрослой женщиной, так что он допускает, что произведение относится к таким частичным подделкам, как дневники Евы Браун, Хесса, Эйхмана или Шелленберга.

Профессор Артур Бутц из Северо-западного университета (США) пишет:

"Я просмотрел дневник и не верю в его подлинность. Например, уже на стр. 2 читаем запись о том, почему 13-летняя девушка начинает дневник, а затем страница 3 дает краткую историю семьи Франк, а затем быстро анализирует конкретные антиеврейские меры, осуществлявшиеся во время немецкой оккупации в 1940 году. Остальная часть книги также написана в том же историческом духе".

В начале дневника якобы тринадцатилетняя девочка пишет:

«Моя биография… Идиотство, но без этого никак не обойтись. Никто не поймет ни одного слова, если я начну сразу, без коротенькой биографии. Так что вынуждена, хотя и без особой охоты, коротко ее пересказать».

И далее:

"В мае 1940 года начались трудные времена: нападение Германии, капитуляция, оккупация и все больше бед и унижений для евреев. Законы,

ограничивающие наши права, принимались один за другим. Евреи были обязаны носить желтую звезду, сдать свои велосипеды, не имели права ездить на трамваях и в автомобилях, даже собственных. Евреи могли посещать магазины только с трех до пяти и пользоваться услугами исключительно еврейских парикмахеров. Евреи не имели права появляться на улице с восьми вечера до шести утра. Им запрещалось ходить в театры, кино и другие подобные учреждения, а также — в бассейн, теннисный корт, на греблю, и вообще заниматься любым видом спорта в общественных местах. С восьми вечера евреи не могли сидеть в собственном саду или в саду у знакомых. Нельзя было ходить в гости к христианам. Учиться позволялось только в еврейских школах. Так мы и жили в ожидании новых запретов".

Стоит отметить, что в момент описываемых событий, т. е. в мае 1940 г., Анне было всего 10 лет — мог ли ребенок помнить такие подробности и разбираться в них? Вряд ли девочка такое напишет в своем дневнике. Кстати, вышеприведенный фрагмент о запрете евреям посещать бассейн, теннисный корт, заниматься греблей и пр. — является единственным упоминанием в дневнике о "зверствах фашизма".

Могла ли принадлежать ребенку следующая пафосная тирада:

"Сложность нашего времени в том, что стоит только пробудиться идеалам, мечтам, новым прекрасным надеждам, как жестокая действительность уничтожает их… Я не могу строить свою жизнь на фундаменте из безнадежности, горя и смерти. Я вижу, как мир постепенно превращается в пустыню, и слышу приближение грома, несущего смерть и нам, я чувствую страдания миллионов людей".

Как питалась семья Франк

А это рассказ о дне рождения Анны 13 июня 1944 г. (напомним, в это время шла кровопролитная война):

"Вот и прошел мой день рождения. Мне исполнилось пятнадцать. Я получила довольно много подарков: пять томов истории искусств Шпрингера, комплект белья, два пояса, носовой платок, две баночки йогурта, джем, две маленькие медовые коврижки, ботанический справочник от папы и мамы, браслет от Марго, душистый горошек от Дюсселя, блокнот от Ван Даанов, леденцы от Мип, сладости и тетради от Беп и самое главное — книгу "Мария Терезия" и три ломтика настоящего сыра от Куглера. Петер преподнес чудесный букетик пионов".