— Лацкан, — сказала ему Луиса.
Профессор взглянул на лацкан с удивлением и досадой. Пиджак был от Джильи, очень дорогой. Он неумело попытался оттереть пятно. Луиса смочила уголок салфетки водой и помогла ему. Она смочила салфетку, как я когда-то намочил полотенце в номере гаванского отеля, чтобы освежить ей лицо, шею, затылок (ее длинные спутанные волосы слиплись, и несколько волосков пересекали ее лоб, как предвестники грядущих морщин, заставив мое сердце на мгновение сжаться).
— Думаешь, пятно останется? — спросил ее профессор. Он хоть и задавался немного, но человек был очень достойный.
— Не знаю.
— Скоро узнаем, — сказал профессор и средним пальцем ткнул в испачканный лацкан дорогого пиджака от Ромео Джильи. Потом намазал камамбер (не на лацкан, а на очередной тост — он ел все вперемешку), — глотнул вина и продолжал, не теряя нити повествования:
— Что до его первой жены, то я знаю очень мало, только то, что она была кубинкой, как и твоя бабушка. Ране жил одно время в Гаване, как вы знаете, год или два, было это где-то в начале пятидесятых. Занимал какую-то незначительную должность в посольстве. Атташе по культуре или что-то в этом духе. Надо же!.. Я всегда думал, что он был чем-то вроде советника по искусству при Батисте. Сам он тебе об этом ничего не рассказывал?
Профессор ждал от меня уточнения, как в случае с Сеговией, но я вообще не знал, что мой отец жил на Кубе. Год или два.
— Кто такой Батиста? — спросила Луиса, она молода и легкомысленна, к тому же у нее не очень хорошая память (если дело не касается ее работы).
— Не знаю, — сказал я, отвечая не Луисе, а Вильялобосу. — Я не знал, что он жил на Кубе.
— Ну конечно, тебе же это тоже неинтересно, — с легкой издевкой заметил профессор. — Впрочем, неважно. Там он и женился на этой женщине, там же он, кажется, познакомился и с твоей матерью и с твоей тетей — они тогда провели в Гаване несколько месяцев, сопровождая твою бабушку, у которой то ли было там какое-то дело, связанное с наследством, то ли она просто не хотела состариться, не повидав места своего детства, точно не знаю, учтите, что все это только обрывки разговоров моих родителей, слышанные мною очень давно и не предназначенные для моих ушей.
Профессор Вильялобос был бы рад сменить тему, он не получал уже такого удовольствия от своего рассказа, его раздражало то, что он путался в датах, он терпеть не мог неполноты и неточности, — наверняка он писал только исследования о произведениях искусства, а не биографические исследования — биографии никогда нельзя считать законченными. Он положил в рот один из трюфелей, которые нам подали к кофе, положил так быстро, что я засомневался, действительно ли он проглотил этот трюфель (он проглотил его, как пилюлю): он еще не доел сыр, а смешивать сыр с трюфелями — это уже слишком! Однако на блюде стало одним трюфелем меньше.
— Как бы то ни было, она взяла в эту поездку дочерей, чтобы они были вместе с ней эти три или сколько там месяцев. Твой отец познакомился с ними, но это не было близкое знакомство, женихом твоей тети он стал, разумеется, намного позднее, когда овдовел и вернулся в Мадрид.
Он был очень привлекательным (да он и сейчас такой): безутешный вдовец и в то же время шутник _ он был просто неотразим. Он тогда носил уснки, сбрил он их, кажется, перед тем, как женился в третий раз, и больше уже не отпускал, — наверное, из суеверия. Но о его первой жене я почти ничего не знаю.
Казалось, профессор чувствовал себя неловко оттого, что не предвидел такого поворота в разговоре и заранее не разузнал все получше. Хотя, возможно, больше ничего нельзя было узнать.
— Вы же знаете, как это бывает: о мертвых, чье место заняли другие, говорят очень мало или совсем не говорят с теми, кто занял их место — не будешь же постоянно напоминать друзьям и близким о чужой женщине, которая (если смотреть ретроспективно) занимала когда-то место твоей тети Тересы. Все события — вы согласны? — можно рассматривать через призму будущего и через призму прошлого, и оценка их зависит от выбранной точки зрения. Но вернемся к его первой жене. Полагаю, все знали о ней, но никому не приходило в голову ее вспоминать, — есть люди, которых лучше бы и не было, — хотя о ней не могли не вспомнить, когда твоя тетя покончила с собой, — как было не вспомнить: ведь твой отец овдовел уже во второй раз! Тересе, после того, как ее место заняла твоя мать, такая участь не грозила: сестру нельзя забыть, чье бы место она при жизни ни занимала, а неизвестную иностранку можно. Времена тогда были другие, — почти вздохнул профессор.
— В доме моих родителей всегда висел портрет моей тети, — заметил я, наверное, для того, чтобы утешить Вильялобоса: если он чего-то и не знал, я был бы ему благодарен, если бы он оказался прав в своих догадках.
— Вот как, — сказал он безразличным тоном, хотя на самом деле был очень доволен, что его предположения подтвердились.
Он отодвинул локтем доску с сырами, — наверное, уже насытился. Но нет, он вплотную занялся трюфелями и заказал себе кофе. Отодвигая доску с сырами, он слегка испачкал рукав и без того уже пострадавшего пиджака. Сейчас он сидел, положив скрещенные руки на стол, но даже так выглядел элегантным.
— А отчего она умерла? — спросила Луиса.
— Кто? — спросил в свою очередь профессор.
— Первая жена, — сказал я, и мне показалось, что Луиса в этот момент почувствовала, что в моих словах заключался и другой смысл, что-то вроде: «Ну хорошо», или «Ладно, действуй», или «Твоя взяла», — но это я говорил ей, а не Вильялобосу.
— Дети, вы меня простите, но об этом я тоже знаю не так уж много. — Профессор злился и пил вино, я подумал, что сейчас он сменит тему: он не привык так часто повторять: «Я не знаю». Профессор снова извинился: — Нас с твоим отцом связывают, скорее, общие интересы, чем дружба, хотя мы очень ценим друг друга и между нами, несомненно, существует и личная симпатия. Все, что я рассказал, я знаю от матери, которая давно уже умерла, с Рансом мы никогда на эту тему не говорили.
— Ага, конечно! Вам было неинтересно, — сказал я. Я не удержался и подпустил ему ту же шпильку — мой упрек был несправедлив, но, в конце концов, он уже поддел меня раза три, не меньше.
Профессор посмотрел на меня с укором и сожалением, но это был отеческий укор, как и все остальное. Разве что сожаление было профессорским.
— Гораздо больше чем тебе, оболтус! — Слово, которое он выбрал, чтобы обругать меня, было старомодным, достойным снисхождения, а тон был назидательным. Я едва не рассмеялся, Луиса, как я заметил, тоже. — Но я знаю, что есть границы, которых нельзя переступать. С твоим отцом мы говорим о Вильянуэва и Вильяпандо [17], — ты, наверное, и понятия не имеешь, кто они такие.
— Я не знаю, кто они такие, — сказала Луиса.
— Узнаешь еще, — ответил ей профессор, словно она была нетерпеливой ученицей, которую оставляют после уроков. — Так о чем я говорил? Я толком не знаю, отчего умерла его первая жена. Не знаю даже, как ее звали. Умерла она на Кубе, это точно. Кажется, — но это не берите на веру, потому что я даже не уверен, слышал ли я об этом, не знаю, откуда я это взял, она погибла во время пожара. Я совсем в этом не уверен, может быть, эта мысль возникла у меня под впечатлением какого-нибудь фильма, который я смотрел в то время (я был еще ребенком), когда услышал о том, что твой отец овдовел во второй раз. Вы молоды, вам это пока не грозит, но приходит время, когда в сознании начинает путаться увиденное своими глазами с услышанным от других, то, чему сам был свидетелем, и то, о чем тебе просто было известно, то, что случилось на самом деле, с тем, что ты где-то прочитал. Это просто чудо, что в нормальном состоянии такого смешения не происходит — мы довольно хорошо различаем все эти вещи, и это странно. Все те истории, что мы за свою жизнь слышим и видим, — плюс все, что мы видим по телевизору, в кино и в театре, плюс газеты и романы, — накапливаются, и их так легко перепутать. Удивителен уже тот факт, что большинство людей помнят то, что с ними случилось на самом деле. Труднее бывает отличить то, что произошло с другими и что потом эти люди нам рассказали, от того, что мы прочитали или увидели в кино, или узнали из истории, тем более, что, рассказывая нам о событии, человек это событие изменяет, и мы воспринимаем его слова как рассказ о том, что он слышал когда-то от кого-то или видел в кино, или припомнил из далекого прошлого. Можно сказать, что, за некоторыми исключениями, память достаточно хорошо сохраняет то, что случилось с нами самими. Человек помнит то, что он видел и слышал сам, немного иначе, не так, как он помнит книги или фильмы, но этого различия нет, когда речь идет о том, что другие видели и слышали, чему были свидетелями, а потом рассказывали нам.
17
Вильянуэва (Villanueva), Хуан де (1739–1811) — выдающийся представитель неоклассицизма в испанской архитектуре. Автор проекта музея Прадо и многих зданий Эс-кориала; Вильяпандо (Villapando), Кристобаль де (1645?- 1714) — известный мексиканский художник.