– Просто я думал, вы хотите, чтобы вас оставили в покое, – объяснил мышонок-отец.
– Слишком поздно, – обычным своим угрюмым тоном возразила выпь. – Давайте я буду вашей тётушкой.
– Будем очень рады, – заверил отец.
– Теперь у нас есть свой дом и семья, целых два дядюшки и тётушка! – воскликнул счастливый малыш. – А ты ещё говорил, что это невозможно, папа! Помнишь, я сказал тебе, что хочу, чтобы слониха стала моей мамой, а ты сказал…
– Хватит, – перебил его отец.
Повисло смущённое молчание. Мышонок-отец и слониха продолжали смотреть друг другу прямо в глаза, не в силах отвести взгляд. Отец зажужжал себе под нос, пытаясь напеть какой-то мотивчик, но тут же сдался, и они со слонихой заговорили одновременно.
– Не сердитесь на моего сына, он такой несдержанный! – выпалил отец.
– И он до сих пор этого хочет? – осведомилась слониха.
Оба не расслышали, что сказал другой, и оба рассмеялись.
– Прошу прощения, – сказал отец. – Продолжайте, будьте так добры. Что вы сказали?
– Я говорю, он до сих пор хочет, чтобы я стала его мамой? – повторила слониха.
– О, да! – воскликнул сын. – И я знаю, что папа…
– …может говорить сам за себя, – перебил отец, и все снова умолкли.
– Но захочет ли? – ненавязчиво поторопила его слониха.
– Он не знает, с чего начать, – пояснил отец. – Он питает глубокое восхищение… более того, любовь… к некой особе, однако та превыше его настолько, что он и надеяться не смеет на взаимность.
– Ах! – воскликнула слониха. – Быть может, она и впрямь немного повыше ростом, но никоим образом не превыше его. И если бы он пожелал говорить с ней, то обрёл бы поистине заинтересованную слушательницу – слушательницу, которая много повидала и многое поняла, и наконец-то узнала истинную цену тому доблестному и галантному джентльмену, с которым встретилась давным-давно, когда была ещё молода и глупа и считала, что этот вот кукольный дом принадлежит ей по праву.
– Теперь он ваш, – промолвил отец.
– Только если вы будете так любезны предложить его мне, – возразила слониха. – Ведь это вы отвоевали его в бою.
– Предлагаю вам этот дом, – сказал отец, – и себя, если вы согласитесь принять и то, и другое.
– Соглашусь, – ответила слониха.
Ласточки, нота за нотой усевшиеся обратно на провода, снова вспорхнули в испуге: гулкое эхо радостных возгласов вновь раскатилось по всей округе.
– Ура! – дружно вскричали все на ветвях дуба. – Ура! – И ещё разок напоследок: – Ура!
9
Кукольный дом наконец вернули на площадку. Ножки осла, служившие отцу руками в военное время, сняли и вернули ему мышиные ручки. И в тот же день на парадном крыльце гадальщик сочетал мышонка-отца браком со слонихой.
Ветер вздыхал в ветвях дуба и дерева гикори; высокие травы шелестели во дворе заброшенной хибарки у железнодорожных путей; снова пролязгал мимо поезд, испустив громкий гудок. Свалка сверкала и дымилась в золоте заходящего солнца, а бывшие фуражиры распевали «Обещай мне!». Мышонок-сын был за шафера и стоял рядом с отцом, тюлениха была подружкой невесты, а зимородок и выпь – посаженными отцом и матерью, передавшими невесту жениху, когда те обменялись клятвами, что берут друг друга в законные супруги, чтобы уж не расставаться впредь.
– В заводе и в незаводе, – бубнил нараспев гадальщик, – в исправности и в поломке, в блеске и в ржавчине, пока жесть не подведёт вас… Сим объявляю вас мышем и женой!
– НОВОСТИ СПОРТА! – проверещала сойка, завершая свой дневной облёт. – ТУРНИР ПО БОДАНИЮ СРЕДИ НАВОЗНЫХ ЖУКОВ! КОМАНДА ТАРАКАНОВ ПРИГЛАШАЕТ НОВОГО ТРЕНЕРА! ЗАВОДЯШКИ СЫГРАЛИ СВАДЬБУ!
Отец бросил взгляд на солнце, уже склонившееся низко над свалкой, и рассмеялся от счастья.
– Ещё вчера в это же время у нас не было ничего, – сказал он. – А сегодня весь мир наш!
– Теперь можно и о самозавождении подумать, – добавил сын.
– Голубенький, – сказала слониха. – Бледно-бледно-голубенький, блёклый, как дымка над морем, – это снаружи. Отделка – цвета слоновой кости. А внутри – всё цвета слоновой кости с голубенькой отделкой. Ну, может, не точь-в-точь слоновой кости… что-нибудь поближе к белому.
– Может, кремовый? – предложила тюлениха. – Почти светло-жёлтый, только ещё чуть посветлее.
– О чём это вы, дорогие мои? – заинтересовался отец.
– О доме, – пояснила новоиспечённая жена. – Конечно, первым делом нужно содрать всю эту ужасную чёрную краску.
– Но сначала – всё как следует отмыть и отчистить внутри, да проветрить хорошенько, – подхватила тюлениха.
– Совершенно верно, – согласилась слониха. – Вижу, мы с тобой прекрасно поладим, милочка. Между нами говоря, скоро у нас тут всё устроится честь по чести. Главное, нам с тобой уже ясно, что надо сделать, а мужчинам только и остаётся, что сообразить, как это сделать побыстрее. Так что мы этот дом в два счёта приведём в порядок!
– А как же самозавождение? – напомнил малыш.
– Позже, – отрезал отец. – Сначала – главное.
Пришла осень: ночи становились все холоднее, сверчки стрекотали всё ленивее, а песни других насекомых и вовсе умолкли. Днём в воздухе разливалась прохлада; листья меняли цвет; ветер с полей и лугов за свалкой пропах костровым дымом, а в кукольном домике на шесте неутомимо кипела работа.
Зимородок, выпь и гадальщик трудились день-деньской. Двое из них прочёсывали свалку в поисках чего-нибудь полезного, а третий стоял на часах перед домом. То и дело гадальщик с выпью или зимородком возвращались с добычей, которую тут же и поднимали на площадку при помощи тюленихи или подъёмного крана. Металлической мочалке и хозяйственному мылу слониха сразу нашла применение; наждачная бумага и скипидар, краски и кисти тоже пошли в ход. Дело дошло уже до мебели и застекления окон; особенно бурно обсуждалась проблема занавесок. Со свалки тащили всё что можно: никто ведь не знал заранее, что пригодится.
О самозавождении пока и думать забыли: банка с запчастями исправно служила для всевозможных работ по дому, и для каждого полезного занятия в ней находился свой механизм, которым и заменяли на время внутренности заводных жильцов. Обнаружилось, что механизм для лазания по канату как нельзя лучше подходит для работы с наждачной бумагой, которой соскребали старую краску со стен; с моторчиками и руками, предназначавшимися для игры на скрипке, удобно было оттирать грязь; механизм для езды на велосипеде отлично послужил для смешивания красок; и мышонок с отцом использовали все эти новые возможности соответственно.
Слонихе привязали к хоботу игрушечную метёлочку, и она подмела полы во всех комнатах. Гадальщик прыгал следом за нею, сбрызгивая пол из водяного пистолета; за ним вышагивала выпь, державшая мышонка-отца за ноги, а тот оттирал полы хозяйственным мылом. Затем гадальщик прошёлся по всем комнатам в обратном порядке и ещё раз всё побрызгал, а следом прошаркал фуражирский отряд с привязанными к ногам тряпочками и кусочками губки.
Голубой краски на весь дом не хватило – на свалке её нашлось не так уж много, и в голубой цвет выкрасили только крыльцо и одну из спален. Но со дна старых банок удалось выскрести краски других, самых разнообразных цветов: малиновую и алую, розовую и жёлтую, коричневую, оранжевую и несколько оттенков зелёного. Каждую краску использовали до конца и только затем брали следующую, но все спальни всё равно оказались разного цвета, не говоря уже наружных стенах и скатах крыши.
Работа продвигалась день за днём и ночь за ночью, в мерцании свечных огарков; птицы переносили с места на место, поднимали и опускали на лесках неутомимых заводяшек, а за ними, головокружительно раскачиваясь в плетеной корзиночке, следовал Квак, нанося завершающие штрихи. Дом накрепко прибили гвоздями к площадке – выпь позаботилась об этом первым делом, а затем приступила к ремонту, и вскоре её «У-У-У-БУМ-ТРУМБ!» стало для обитателей свалки столь же привычным, как надтреснутый карусельный вальс.