Вспоминая упаднические выверты всей этой Клейновой стеклотары, я ожидал встречи с кем-то вроде Бэзила Рэтбоуна или Питера Кушинга. [86]Тут я не промахнулся: Беннет сошел бы если не за Кушинга, то уж точно за его младшего братца, способного управиться не только с любым вампиром, но и с самой фантастической поверхностью. Был он среднего роста, худощавый седеющий блондин в очках. Под высоким куполом лба как будто тихо роились всевозможные вариации на тему пресловутой бутылки и прочие чудеса топологии. Видимо, это поддерживало в нем бодрость духа и придавало такую живость и легкость, что я наконец осознал, до чего же темно и тяжко на душе у меня самого.
Мы ехали через Флитвик, обмениваясь обычными между хозяином и новоприбывшим гостем репликами; Беннет показывал пивные и прочие достопримечательности, поясняя, когда и как здесь появилось то да се, но я его почти не слушал, а все размышлял: неужто жизнь и вправду как бутылка Клейна? Встретимся ли мы с Амариллис еще хоть раз, чтобы вместе пройти сквозь себя самих в этой точке встречи? А что если бутылка разобьется – можно ли будет и без нее проходить сквозь себя по-прежнему?
Жил Беннет на современной улице, застроенной одинаковыми домиками из желтого кирпича. Его жена, Вирджиния, оказалась неунывающей хохотушкой из тех, что запросто имеют дело с бутылками Клейна и лентами Мебиуса, не запутываясь в петле. Она угостила меня чашечкой чаю, а тем временем приветственно застучала хвостом и подошла познакомиться собака – кинг-чарлз-спаниель по кличке Эмбер.
– Спасибо, – поблагодарил Алан, когда я вручил ему бутылку гленфиддиха. – К виски я и вправду неравнодушен.
– Это хорошо, – сказал я, – потому что я и вправду хочу воззвать к лучшей стороне вашей души. Я надеюсь, что вы поможете мне разобраться с моей клейнобутылочной проблемой.
– Что за проблема?
– Эти бутылки меня беспокоят.
– Каким образом?
– Мне кажется, что я в одной сижу, если можно так выразиться.
– Хотите найти выход?
– Не знаю; я запутался. Вам никогда не приходило в голову, что жизнь похожа на бутылку Клейна?
– Нет, не припомню такого. Феликс Клейн описывал свою бутылку как «замкнутую одностороннюю поверхность, не имеющую границ». Если посадить на такую поверхность муравья, он никогда не упадет за край, в каком бы направлении ни пополз: краев попросту нет. Разве, по-вашему, это похоже на жизнь?
Я задумался о границах и краях в своей жизни; пожалуй, их только становится все больше и больше. Я поморщился, почесал в затылке и признал:
– Не особенно.
Алан явно озадачился.
– Не думаю, что смогу чем-то помочь, – сказал он, потирая лоб, – но давайте хотя бы покажу вам свою мастерскую. Посмотрите, чем я занимаюсь, а там, глядишь, вас и осенит.
Я допил чай, и мы поднялись из-за стола. Вирджиния кивнула с одобрением:
– Алану идеи приходят в любое время дня и ночи, – подтвердила она. – Так что как знать?…
Эмбер ободряюще улыбнулся и показал хвостом, что все будет в полном порядке, если и не прямо сейчас, то уж в свое время – всенепременно. Жилось ему не в пример лучше, чем Квини, так что он был оптимист.
Я двинулся вслед за Аланом в мастерскую: та оказалась прямо рядом с домом и в прошлом служила гаражом. Бывало, вот так же поднимались гости и в мою студию, ожидая чего-то из ряда вон выходящего, надеясь, быть может, увидеть моими глазами то, чего не смогли уловить своими.
Переступив порог этой мастерской, я с первого же взгляда распознал одну из тех волшебных пещер, что встречаются повсюду, где только сыщется какой-нибудь энтузиаст, посвятивший себя алхимии или вечному двигателю, эзотерике часовых механизмов, эффектам анаморфизма или строительству кораблей в бутылках… короче говоря, любому виду деятельности из тех, что не упоминаются в телефонных справочниках.
Я увидел большой токарный станок и еще один, поменьше; огоньки трех газовых горелок, терпеливо трепыхались, дожидаясь своего часа. На полках и скамьях громоздились жестянки, бутылки, коробки и всевозможные атрибуты стеклодувного ремесла. Кое-где красовались и готовые изделия – не клейнообразные. Бросилось в глаза слово «ХАОС», составленное из стеклянных трубок, в которых беспорядочно всплывали и кружили какие-то синие пузырьки. Рядом стоял стеклянный фонтанчик по образцу того, что изобрел в древности Герон Александрийский. [87]
– А вы, похоже, этим давненько занимаетесь, – заметил я.
– Я посвятил стеклодувной науке сорок лет. – гордо объявил Алан. – Бросил школу в пятнадцать, пошел учеником в одну местную стеклодувную компанию, а уже через пару лет проектировал всю их продукцию. Там и проработал до пенсии. Ушел в девяносто пятом, открыл свое дело и с тех пор тружусь на себя.
– А за бутылки Клейна как принялись?
– Кто-то показал мне одну, когда я еще в учениках ходил. Я попытался изготовить такую же – непростая, знаете ли, штука, – и влип: с тех пор больше ни о чем и думать не мог, года, наверно, до девяностого. Где-то я вычитал, что Феликс Клейн говорил: если его бутылку разрезать по правильной линии, то получатся две ленты Мебиуса, перекрученные один раз. Вот я и задумался: если простейшая бутылка Клейна дает в разрезе две ленты Мебиуса, перекрученные один раз, то из какой формы получатся две ленты, перекрученные три раза или, скажем, пять? Вот так и началась моя коллекция. И только дойдя до модели номер четырнадцать, я сообразил, что достаточно разрезать бутылку Клейна поперек, точно по средней линии, – и уже получатся две ленты Мебиуса. Раньше я и не догадывался. В том-то вся и загвоздка: если б я знал заранее, то модели с первой по четырнадцатую так бы никогда и не появились. А ведь ими-то как раз и заинтересовались математики: это же исследовательский проект, проведенный сугубо на практике, безо всякой опоры на теорию. Я просто рассматривал разные формы и подбирал подходящую, а затем воспроизводил ее в стекле – и они ее получали в свое распоряжение на веки вечные.
Я задумался: а есть ли у меня в жизни что-нибудь на веки вечные? Амариллис? Едва ли.
– Я рассматривал вашу выставку в Музее наук, – сказал я, – и она меня просто с толку сбила. Голова кругом идет от всех этих выкрутасов.
– Если я покажу их вам все по очереди, будет легче, – пообещал Алан.
Он извлек откуда-то черный чемоданчик вроде тех, с какими ходят коммивояжеры, распаковал и наконец водрузил на ближайшее свободное место простейшую бутылку Клейна. На нее я уже насмотрелся на разных интернет-сайтах под всеми углами, и на обычных картинках, и в анимации. Приятная, в общем-то, штуковина – необычная, но как будто безобидная.
Это была модель номер один. За ней последовали другие, все более и более причудливые, и каждую очередную модель Алан ставил рядом с предыдущей для сравнения: их сверкающего полку все прибывало не только числом, но и сложностью. И сам Алан мало-помалу входил в раж, голос его приобретал все больше властной звучности, глаза разгорались все ярче, и, казалось, он даже стал выше ростом. Я смотрел и слушал очень внимательно: я ведь души не чаю в идеях и образах и в каждом образе ищу идею, а в идее – образ, не важно, в каком порядке. Разглядывая модели одну за другой, я пытался (безуспешно) проследить усилием мысли все изгибы. Некоторые сосуды меня заинтриговали, но только модель номер пятнадцать отозвалась чем-то знакомым.
![Амариллис день и ночь pic_4.png](https://litlife.club/books/159752/read/images/pic_4.png)
– В этой пять отверстий, – сообщил он.
– Проходит сквозь саму себя пять раз, – уточнил я.
– Вот именно.
Эта модель походила на пивную кружку, горлышко которой, сужаясь в трубку, уходило внутрь сосуда и пронзало стенку. Затем, закручиваясь спиралью, трубка снова погружалась внутрь, проходила сквозь саму себя и сквозь стенку сосуда, затем делала еще один такой виток и, наконец, замыкалась внутри всей этой конструкции. Точь-в-точь как у нас с Амариллис: сосуд двух наших «я», из которого они то выходят во внешний мир, то возвращаются обратно, пять раз проходя точку встречи. Так мне подумалось, и, казалось, в этих словах заключено что-то важное, но что именно – я толком не понимал.
86
Бэзил Рэтбоун(Rathbone, 1892–1967) – англоамериканский киноактер; Питер Куилинг(Cushing, 1913–1994) – английский актер, сыгравший, среди прочего, роль доктора Ван Хельсинга в фильме «Дракула» 1958 г. Оба актера исполняли роль Шерлока Холмса в фильмах по рассказам А. Конан Дойла.
87
Герон Александрийский(I в. н. э.) – древнегреческий ученый и изобретатель, занимался геометрией, механикой, гидростатикой, оптикой. В числе его многочисленных изобретений – фонтан, состоящий из двух емкостей, соединенных трубками.