И все-таки в этом отношении еврейская религия дала такую превосходную почву, какой не дала бы никакая другая для нового религиозного идеала, для нового представления о Боге.
То, что для других означало бедность, стало для Христа источником богатейших даров. Ужасная, для нас почти непостижимая пустыня еврейской жизни — без искусства, без философии, без науки — жизни, от которой наиболее одаренные евреи толпами бежали за границу, была, безусловно, неизбежным элементом для его простого, святого бытия. Душе та жизнь не давала почти ничего — ничего, кроме семейной жизни. И вот богатейшая душа, когда либо существовавшая на земле, могла всецело углубиться в саму себя и найти себе пищу исключительно в глубине собственного внутреннего существа. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное». Быть может, только в такой пустынной среде и возможно было открыть этот поворот воли как ступень к новому идеалу человечества; только там, где беспощадно царил Бог воинств, там и возможно было возвысить предчувствие небес в уверенность: «Бог есть любовь». Но самое важное вот что: особенный духовный склад у евреев, отсутствие у них фантазии вследствие тиранической власти воли привело их к своеобразному, отвлеченному материализму. Еврею как материалисту ближе всего, как и всем семитам, грубое идолопоклонство; постоянно мы видим, что они создавали себе кумиров и благоговейно падали ниц перед ними; тысячелетняя борьба, которую вели против этого их великие люди, была героической страницей в истории человеческой воли. Но лишенная фантазии сила воли, как это обыкновенно случается, хватила далеко за пределы цели: всякое изображение, зачастую даже всякое изделие рук человеческих, таило в себе, по мнению ветхозаветного еврея, опасность стать идолом для поклонения. Даже на монетах не разрешалось делать изображения голов или аллегорических фигур; даже на знаменах — никаких эмблем. Так и все неевреи являются для евреев идолопоклонниками». И отсюда, сказать мимоходом, возникло недоразумение, продержавшееся до последних годов XIX века и даже теперь выяснившееся только для людей науки, а не для всей интеллигентной массы. В действительности семиты, по всей вероятности, единственные люди в целом мире, которые когда-либо были и могли быть настоящими идолопоклонниками. Ни в одной отрасли индоевропейской семьи ни в какую эпоху не было идолопоклонства.
Истые арийские индийцы, как и жители Ирана, никогда не имели ни изображений богов, ни храма. Им был бы непонятен тот грубо материалистический осадок, получившийся от семитической веры в идолов и выразившийся в еврейском кивоте завета с его египетскими сфинксами. Ни германцы, ни кельты, ни славяне не поклонялись изображениям. А где жил греческий Зевс? Где жила Афина? В поэзии, в фантазии, на вершине окутанного облаками Олимпа, но отнюдь не в том или другом храме. В честь бога Фидий создал свое бессмертное творение, в честь богов создавались бесчисленные изображения, украшавшая каждый дом, являясь живым напоминанием высших существ. А евреям чудились идолы! В их характере преобладала воля, и они смотрели на все предметы только с утилитарной точки зрения; чтобы можно было тешить свой взор чем-нибудь прекрасным, чтобы дать пищу душе, возбуждать религиозное сознание — этого они никак не могли постигнуть. Точно так же позднее христиане смотрели на изображения Будды как на кумиров: буддисты же не признают никакого бога, а тем менее идола; эти статуи должны побуждать к созерцанию и отречению от мира. За последнее время этнографы начинают сильно сомневаться, существует ли еще на свете такой первобытный народ, который поклоняется своим так называемым фетишам как богам. Прежде было такое предположение, теперь же обнаруживается во многих случаях, что эти дети природы связывают со своими фетишами в высшей степени сложные символические представления. Выходит как будто, из всех людей лишь евреи умудрились фабриковать золотых тельцов, медных змиев и потом поклоняться им[31]. А так как в то время израильтяне были гораздо развитее, чем в настоящее время австралийские негры, то из этого можно заключить, что здесь причиной таких заблуждений может быть не отсутствие распознавательной способности, а какая-то односторонность ума; и эта односторонность не что иное, как ненормальное преобладание воли.
Воля как таковая всегда отличается недостатком не только всякой фантазии, но даже и сообразительности; ей свойственно только одно — устремляться на настоящее и схватывать его. Поэтому никогда ни одному народу не было так трудно, как евреям, подняться до возвышенного понятия о божестве, и никогда ни одному народу не было так трудно сохранить это понятие о божестве, и никогда ни одному народу не было так трудно сохранить это понятие в чистоте. Но в борьбе закаляются силы: наименее религиозный народ в мире в своей скудости создал основу для новой, возвышенной идеи божества, ставшей общим достоянием всего культурного мира. Ибо на этой основе созидал Христос; Он мог это делать благодаря окружающему «отвлеченному материализму». В иных местах религии глохли среди обилия мифологий; здесь не было никакой мифологии. В ином месте Бог имел столь ярко определенную физиономию, благодаря поэзии и изображениям Он стал чем-то столь индивидуальным, что никто не мог бы превратить Его в другого изо дня в день; или же (как Брама в Индии) представление о Нем мало-помалу стало так возвышенно, что для нового жизненного образа уже ничего не оставалось. К евреям не может относиться ни то ни другое; правда, Иегова был необыкновенно конкретным, даже историческим представлением, гораздо боле осязательным образом, нежели образ, какой когда-либо составляли себе арийцы с их богатой фантазией; но в то же время его не смели вовсе изображать ни в образах, ни даже словом. Итак, религиозный гений человечества нашел здесь tabula rasa. Исторического Иегову Христу вовсе не нужно было уничтожить — точно так же, как и еврейский «закон»; ни тот ни другой не имеют непосредственного отношения к истинной религии; но подобно тому, как Христос при помощи внутреннего «обращения» в корне и основании превратил так называемый ветхий закон в новый, точно так же Он воспользовался конкретной отвлеченностью еврейского Бога для того, чтобы дать миру совершенно новое представление о Боге. Говорят об антропоморфизме! Да может ли человек действовать и думать иначе как антропос? Это новое представление о Божестве отличалось, однако, от других возвышенных созерцаний тем, что образ Его не был нарисован ни блестящими красками символизма, ни разъедающим грифелем мысли, а в известной степени отражался в зеркале внутри души для каждого, кто имел глаза, чтобы видеть, и являлся для него собственным непосредственным переживанием. Конечно, такой новый идеал не мог возникнуть ни в каком другом месте, а только лишь там, где идея о Боге хранилась фанатически, но вместе с тем оставалась совершенно неразвитой.
До сих пор мы рассматривали лишь то, что разделяет Христа с еврейством или, по крайней мере, что отличает Его от еврейства. Как судьба Его, так и главное направление Его мысли тесно срослись с еврейскими жизнью и характером. Он стоит неизмеримо выше окружающей среды, но все-таки принадлежит к ней. Здесь надо принять в соображение две главные черты еврейского национального характера: исторический взгляд на религию и преобладание воли. Эти две черты имеют между собой родственную связь, как мы сейчас увидим. Первая оказала глубокое влияние на жизненную судьбу Христа и на судьбу воспоминаний о Нем; во втором коренится Его нравственное учение. Тот, кто не оставит без внимания этих двух вещей, получит объяснение по многим глубочайшим и труднейшим вопросам в истории христианства и по многим неразрешимым внутренним противоречиям наших религиозных преданий вплоть до нынешнего времени.
ИСТОРИЧЕСКАЯ РЕЛИГИЯ
Из многих семитических народностей только одна сохранилась как национальная единица, а именно одна из самых немногочисленных и политически бессильных; этот маленький народец пережил все бури и невзгоды и в настоящее время представляет унику среди людей; без отечества, без главы, рассеянный по свету, занесенный в ряды различных национальностей и все-таки единодушный и сознающий свое единство. Это чудо сотворено одной книгой — Торой (со всем, что прибавлялось в дополнение к ней с течением времени и до наших дней). Эта книга должна быть рассматриваема как выражение вполне своеобразной народной души, которой в критический момент был указан этот определенный путь некоторыми выдающимися, сознающими свою цель людьми. Здесь я хочу только указать на то, что Ветхий Завет есть чисто историческое сочинение. Если оставить в стороне некоторые позднейшие и в основе несущественные добавления, как, например, «Притчи Соломоновы», каждая фраза в этих книгах — историческая; также и все законодательство, в них содержимое, обосновано исторически или, по крайней мере, в виде летописи связано с описываемыми событиями: Господь говорил с Моисеем, жертва Ааронова была сожжена Богом, сыновья Аарона были убиты во время дарования законов и т. д. А когда требуется что-нибудь измыслить, то пишущий или приплетает романический рассказ, как в книге Иова, или пускается в смелую подделку истории, как в книге «Есфирь». Этим преобладанием летописного элемента Библия и отличается от всех других известных священных книг. То, что в ней содержится религиозного, является составной частью какого-нибудь исторического рассказа, а не наоборот; ее нравственные законы не вырастают с внутренней необходимостью из глубины человеческого сердца, а суть законы, изданные при определенных условиях в известные дни и каждую минуту могут быть отменены. Бросим взгляд для сравнения на арийских индийцев; у них часто вырываются вопросы о происхождении мира: «отчего?» и «куда?»; однако это не существенная составная часть их душевного порыва к Богу; эти вопросы о причинах не имеют ничего общего с их религией, и, вместо того чтобы придавать им большой вес, певцы гимнов восклицают почти иронически: