— Ты только не обижайся, ладно? — зациклило его на какой-то обиде, с некоторым раздражением подумал Лавриков. Сказал бы просто: прими на мелкие расходы, разбогатеешь — возвратишь. — Ты ведь поистратился, связал себе руки… Вот и прими, чтоб развязать их… Делай, что хочешь… Выкупи свой пакет или пусти в оборот, или раскрути консервный завод… В общем, решай сам… Ведь мы с тобой — родственники… близкие родственники… Вот и возьми… Без отдачи… Ты не думай, это беспроцентный вклад… На какое угодно время…
Сплошная мешанина, нередко лишенная смысла. Чего только не наворочено! И просьба не обижаться, и заверения в вечной дружбе, и совет немедленно «раскрутить» Окимовское предприятие, и упоминание о каких-то «мелких расходах», и беспроцентный заем.
Когда Иван волнуется, он всегда мемекает голодным телком, срывается на глупые рассуждения. Будто боится услышать жалкие слова благодарности, увидеть на глазах облагодетельствованного человека слезы умиления. Плохо же он знает своего «старшего брата»!
Федечка насмешливо развел руками.
— Хоть в ноги бросайся, хоть слезами облейся… Спасибо, вот только на беспроцентный кредит не надейся — возвращу деньги с нормальными процентами… За совет выкупить у «Империи» проданные акции тоже благодарю, вот только возвращать пакет не собираюсь. Только одни раки назад ползают, а я не членистоногий морепродукт. Мне свое «берендеево царство» отстроить надо.
Своеобразный, завуалированный выговор немного покоробил Ивана. Он рассчитывал совсем на другую реакцию. Не человек, его старший брат — сухарь, для которого существует только одно дело, только один бизнес. Все остальное — мелочь, не заслуживающая слюнявых рассуждений.
— Значит, чек пригодится?
— Еще бы! А то я полтора часа сидел в приемной банкира, надеясь на оформление кредита. И свалил, так и не дождавшись.
Значит, он во время вручил конверт с чеком, с радостью первооткрывателя подумал Иван. А это — высшая благодарность, которую он так добивается.
— Отказали?
Федечка горько усмехнулся. Он не привык быть бесправным униженным просителем, бесплодное сидение в приемной — немалое количество синяков на больном самолюбии, воспоминание об этом — еще один синяк.
— Не дождался ни согласия, ни отказа. Понимаешь, писать страшно захотелось. А спросить у девушки-секретарши — где сортир, как-то неудобно. Вот и пришлось сбежать.
Сначала Иван поверил. Действительно, когда переполненный мочевой пузырь в самый неподходящий момент требует немедленного опорожнения, поневоле сбежишь. Однажды, во время урока с ним тоже приключилась подобная неприятность. Долго терпел, заставляя себя думать о другом, не связанном с отправлением физиологических функций организма. Не выдержав, попросил у преподавателя литературы разрешения на минутку выйти. Вышел, красный от стыда, под градом ехидных смешков и понимающего шепота одноклассников.
Федечка выждал пару минут и расхохотался. Иван последовал его примеру.
Женька опаздывал. Пельмени всплыли на поверхность кипящей воды, переварятся — превратятся в обычную смесь теста и фарша.
— Ты почему не запер? — неожиданно спросил Иван, опасливо поглядев на дверь. — Все — нараспашку, и калитка, и двери.
Понятно, время эйфории прошло, и «партизан» возвратился в прежнее состояние. Страх парализовал волю, затуманил мозги. Сейчас побежит в свою светелку, закроется на все замки и засовы и спрячется под кровать.
— Зачем запираться? Нам с тобой никто не угрожает, — с деланным равнодушием возразил Лавриков. — Сам погляди, вокруг все тихо-мирно, ни грабителей, ни убийц. Тишь да гладь, да Божья благодать.
— Обязательно нужно запереть! — заупрямился Иван. — Потому что он на всех нас охотится. И на тебя — тоже. Я на развешанных рисунках видел, которые он резал ножом.
Федечка покачал головой, приложил ладонь ко лбу Кирсанова. Заболел, малец, точно заболел! Лицо красное, в глазах — боязнь чего-то, лоб горячий. Измерить бы температуру, так ведь не дастся — обидится.
— Кто он? Какие еще рисунки? Бредишь ты, что ли?
— Какой там бред? Я тебе все уже рассказал, блин…
И Кирсанов, запинаясь на каждом слове, сжимая кулаки, принялся невнятным шопотом повторять только что сказанное. И про Евгения Николаевича, который хотел застрелить маму. И про его огромный дом, с развешанными изображениями будущих жертв. И о том, что безумец хотел прикончить его.
— Брось, Ваня заниматься чепухой! — прикрикнул Федечка, отлично понимая, что все услышанное — страшная правда. Такое никогда не придумать даже самым заядлым писателям-фантастам. — Все это тебе померещилось. Начитался фантастики и вот — результат! Гляди, как бы крыша не поехала.
— Бросать нечего! Оглянуться не успеешь, как откроется дверь и маньяк в наморднике заберется в комнату. С пистолетом в одной руке, ножом, которым он резал фотки — в другой… Тихо! Слышишь, Это — он!
Стукнула калитка, заскрипела дверь, ведущая из веранды в комнаты. Иван спрятался за спину «брата», его зубы выбивали какой-то марш.
Федечка огляделся в поиске какого-нибудь оружия — топора, скалки, на худой конец обычной палки. Ничего! Ага, вот чем можно встретить маньяка — чугунной сковородой!
— В случае чего сразу швыряй в голову, — горячечно шептал Иван. — Не давай опомниться!
— А вдруг — твой Женька? Жаль инвалида…
— У Женьки культи грохочут, как у Буратино. А этот крадется, старается быть незаметным. Маньяк, точно маньяк!
Открылась дверь. Федечка замахнулся сковородой. Во время остановился.
На пороге стоит девушка, с любопытством оглядывая помещение, стилизованное под деревенскую горницу.
Иван облегченно вздохнул, посмотрел на огорошенного Лаврикова и медленно поплелся к лестнице, ведущей на второй этаж. Он все понял.
Из ослабевших рук Федечки с грохотом упала на пол сковорода.
— Лер, ты мне не кажешься? — ущипнув себя за бедро, беспомощно спросил он. — Погоди, сейчас перекрещусь… Если привидение — рассыплешься и исчезнешь, если живая — обнимешь…
Девушка опустила лукавые глазенки.
— Не надо креститься… Можешь просто потрогать… Сразу убедишься…
— Погоди… Как-то по берендеевски получается. Откуда не возьмись — цветочек расцвел из кочки… Волшебство, магия!
— Никакой магии! Мать с тетей Клавой разгружают машину, а я вижу — стоит твоя тачка. И потихоньку — на разведку. Почему не проверяешь «привидения»? — обиженно прошептала девушка. — Отвык или боишься?
Окончательно пришедший в себя парень обнял Лерку. Не страстно — бережно. Так муж обнимает супругу, с которой прожил долгие годы.
Увидев эти объятия, Иван укрылся в своей комнате. Ему было стыдно, будто он заглянул через замочную скважину в родительскую спальню. Леркина мать и тётка Лаврикова тоже не торопились в дом — уселись на веранде. Понимающе переглянулись — не надо беспокоить молодых, пусть пообнимаются…
Глава 10
Во время отсутствия Лавра Ольга Сергеевна почти не навещала его, вернее сказать, ИХ квартиру. Заскочит на минутку, осмотрит покрашенные стены и потолки, бегло поговорит с отделочниками и снова уезжает. Без Феди квартира кажется пустой и холодной, даже угрожающей. Будто хозяин унес с собой тепло и уют.
Она все еще не верила в свое счастье. Что толкнуло ее в объятия немолодого мужчины? Женское одиночество или… любовь? Вообще, в ее возрасте глупо говорить о любви, она, любовь, уже прошла, отцвела. Во всяком случае, так ей казалось.
Об одиночестве говорить не менее глупо. Опекун будущего президента компании по роду своей деятельности не может быть одинокой — она занята срочными и повседневными делами с раннего утра до позднего вечера. После непременного вечернего чаепития доберется до постели и проваливается в сон.
Так что же толкнуло ее к Лавру?
Ольга Сергеевна вышла на балкон, придвинула плетеное кресло, но осталась на ногах. Облокотившись на перила, смотрела на улицы, заполненные прохожими, на поток транспорта, на неизбежные в современном мегаполисе пробки. Будто спрашивала совета — что делать, как поступить?