– Не бойся, не слушай их, – гладил её по голове Эллисон. – Что вы все так горлопаните?
Временами Билли хватал руку Эллисона и начинал трясти её от избытка чувств.
– Я рад, старина, так рад, чёрт меня возьми… Клянусь, я надеялся на лучшее, но всё-таки не ждал тебя! – Шкипер размахивал руками и пускался десятый раз за вечер рассказывать историю о путешествии на пароходе по Миссури, которое разлучило его с Баком. Миссис Пруденс толкала Эрика в плечо и восклицала, что эта история сведёт её с ума. Но по глазам старушки было видно, что повествование доставляло ей удовольствие, потому что давало возможность пустить слезу.
Иногда распахивалось окно, и дождь врывался в комнату. Мокрый воздух рассыпался по собравшимся, охлаждая порозовевшие от спиртного лица. Вздрагивал свет лампы, начинала недовольно гудеть печка.
Время от времени цирюльник поднимал бокал дрожащей рукой и бормотал невнятно Баку, что ему безумно жаль остриженных индейских кос, что волосы были просто замечательны, что он мог бы сделать замечательную причёску из них, будь Эллисон женщиной.
Иногда поднималась с места Джессика и подходила к мужу, чтобы погладить его по голове тонкими пальцами, от прикосновения которых по коже мужчины пробегала волнующая дрожь.
– Я хочу поговорить, Бак, – шептала она. Он притягивал её к себе и заставлял её пить вино из своего бокала. Она притворно фыркала, смеялась, целовала его в шею. Шкипер радостно хлопал в ладоши, глядя на вновь соединившихся супругов, а Эрик Уил смущённо опускал глаза, и его щёки розовели.
Глубокой ночью гости покинули шумный дом Шкипера и под зонтами побежали каждый к себе через мокрую улицу.
Наступила пронзительная тишина. Тёмная ночь, лишённая малейших проблесков света, высосала, казалось, из комнаты все предметы и формы. Осталось дыхание. Осталось прикосновение рук, похожее на неуверенное ощупывание слепым существом незнакомого пространства.
– Ты чем-то смущён? – услышал Бак голос жены возле самого уха.
– Нет, но я совершенно не помню, что надо делать с твоим платьем.
Она засмеялась и отодвинулась. Одежда с шёлковым шелестом слетела на пол. Джессика потянула Бака к себе, и они утонули в перине.
Ночью Эллисон увидел сон, где он вновь попал во вчерашний день. Опять он въехал на мокрую улицу Лэсли-Таун и остановил коня перед домом Шкипера. Вспыхивала молния, на мгновения превращая город в белые коробки, и при очередной яркой вспышке Бак вдруг разглядел, что это вовсе не дома, а огромные гробы. Он толкнул дверь перед собой и шагнул внутрь. Перед ним возникли люди с ружьями в руках. Они пронзительно закричали на него и выстрелили в Бака несколько раз подряд…
Звон стаканов, истеричные голоса и лишённое слуха пианино вызывали в Эллисоне безграничную тоску, но деть себя он никуда не мог. Возвращение в мир родной крови за два дня превратило его в измученного человека. Ощущение охватившей его страшной болезни нахлынуло с коварной быстротой. Шквал необъяснимой суеты обрушился на его мозг, привыкший к тишине и размеренности. Бессмысленность городского существования сдавливала ему голову. Нет, конечно, люди вокруг него жили вовсе не бесцельно, наоборот, они все куда-то стремились, рвались, бежали. Перед каждым человеком висело невидимое полотно с нарисованным планом будущего, которое завораживало сознание и тянуло к себе, будто клещами. Воздух был пропитан нескончаемой лавиной слов о каких-то важных делах. Бак варился в мешанине замыслов цивилизованного мира, как в котле. Он задыхался. Люди вынашивали планы и воплощали их в жизнь. Люди взращивали большие и малые идеи, громоздили одну на другую и превращали их в склады, магазины, ранчо, стада длиннорогого скота… Принять такую жизнь Бак Эллисон, воин племени Лакота, боец клана Плохих Лиц, не мог. Жизнь города торопилась, наступала ему на ноги, толкала без причины в спину, выкапывала ямы и надстраивала балконы над головой. Люди отмечали шумными попойками удачно провёрнутые сделки и точно так же напивались до беспамятства, когда их постигала неудача. Жажда деятельности бурлила в них. Но именно такая жажда лишала Эллисона сил. Он не мог заставить себя идти куда-то для того, чтобы совершить нечто конкретное и задуманное заранее. В его предыдущей жизни всё совершалось само по себе, он лишь принимал участие в происходивших событиях, вливался в них, как река в море. Но он никогда не насиловал жизнь. Никогда не ездил он по равнине в поисках какого-то определённого зверя, он стрелял ту дичь, которая была перед ним.
– Отвык ты от нас, старина, – наливал ему очередной стакан заметно полысевший Брайн, – привык небось к тишине, пустыне, а тут у нас муравейник… молотки стучат, кассовые аппараты гремят… Да ты не грусти, Бак. У тебя отличная жена, дочурка вон растёт. Чёрт меня дери, если это не есть счастье. Я не понимаю тебя, друг мой. Ведь не оплакиваешь же ты себя. Жизнь бежит, не хлопай ртом зазря. А что до твоей пустыни, так вокруг её полным-полно, не так ли? В любое время можно выбраться на прогулку и поколесить по холмам вволю…
– Это не то… – Бак махнул рукой. С каждым днём назойливее стучалась в сердце мысль, что надо покинуть белых, но что-то удерживало его. Вряд ли это была семья, вряд ли дело было в Шкипере, но что-то свербило внутри, что-то вынуждало его сидеть целыми днями в салуне и утопать в чёрной дурноте пьянства.
– Бак, – говорил ему Шкипер, – вспомни, как мы здорово с тобой жили раньше. Бьюсь об заклад, ты просто одичал, другой причины нет. Не о чем тосковать. Вот увидишь, что ты быстро привыкнешь.
– Почему я должен привыкать? К чему мне привыкать? Для меня сейчас все вокруг – сумасшествие. Рассуди сам, есть ли хоть крупица разума в том, чтобы привыкать к сумасшествию? Возможно, вы все живёте нормальной жизнью, я не знаю, не хочу знать этого. Мне просто больно представить, что я могу опять впрыгнуть в шкуру такого человека, который будет втягивать всю эту вонищу, суетиться, вкладывать силы в какие-то дела. Они важны для вас, но мне на них наплевать, их нет для меня. Возможно, без ваших дел не будет прогресса, но зачем он мне, ваш прогресс? Мне страшно от одной мысли, что вы меня изничтожите, превратите в сапоги и шляпу. Я был раньше среди вас, я хорошо помню это. Я помню, как сбежал от Юдит Моррисон в степь. Неужели мне нужно войти в вашу толпу, чтобы опять удрать? Я ведь прекрасно понимаю сейчас, что не желаю вашей жизни, Билли. Почему я должен жить среди вас?
– Потому что ты белый человек. Потому что ты регулярно уходишь от дикарей к белым людям. Потому что мы здесь одна семья.
– Врёшь, Шкипер. Вы тут все порознь, каждый сам по себе. Только в кабаке все вместе… А семья – там, за холмами. Там даже не семья, Билли, там один огромный организм. Все племя – один человек. Там есть общее дело – жизнь. Там нет у каждой семьи крепкого бревенчатого дома, в котором можно скрыться от посторонних глаз. Там нет посторонних. Там посреди равнины стоят простенькие одинаковые палатки. Сквозь их стены слышно абсолютно всё, ничего не скрыть. В любую минуту к такому незащищенному жилищу может подойти враг или дикий зверь. Там нет крепости. А у вас на каждом шагу тяжелые двери, чтобы кто-нибудь что-нибудь не умыкнул. И чем больше в доме всякого хлама, тем крепче вы ставите стены. Вы запираетесь в своем доме и остаетесь одни. Одни! Ты можешь это понять? Вы не народ, не семья, не страна. Вы никто… Я понял это лишь теперь, только в этот раз. Понял сразу. Но я не знаю, почему я тут нахожусь. Ведь я здесь чужой. Я не могу сказать никому правду, потому что всякая неприглядная правда будет казаться вам оскорблением. И вы не говорите правды, вы постоянно лжете, разрази вас гром. Почему? Чего вы опасаетесь? Вы знаете, что продавец обманывает вас, но вы живёте с этим. Политики обманывают вас, но вы живёте с этим. Вы знаете, что вокруг ложь, но вы живёте с ней бок о бок и подкармливаете её. Вы нагромождаете ложь на ложь, затем обходите её стороной. Зачем делать лишнее? Вы должны держать в голове все обманы, чтобы не ошибиться однажды. При этом вы держите в уме правду… Зачем? Чтобы отличать как-то ложь? У Лакотов нет такого. Никто не будет верить и общаться с человеком, который лжёт. Ему нельзя доверять, потому что это может стоить жизни… У вас же сплошная ложь… Я вчера пришёл в дом и услышал, как Джесс и Эрик спорили. Они словно убеждали друг друга в чём-то. Он кричал, что он виноват во всём, что был чересчур назойлив, воспользовался моим отсутствием, а теперь вот я вернулся. И она плакала, что виновата перед ним и передо мной, потому что в момент отчаяния потеряла голову, что она принадлежит только мне и даже не может вспоминать о том, что между ними произошло. Я вошёл, и они перепугались. А мне смешно, потому что они скрывают то, что скрывать не нужно. Они ведь считают, что между ними произошло нечто преступное. Это глупость. Где же ваши цивилизованные мозги? Билли, вы обманываете во всём… Эти двое, наверное, решили, что я им отрежу головы от ревности и побросаю в мешок для трофеев. Глупцы…