Сентиментальные люди будут испытывать тоску по религии, по тем спокойным временам, которые были раньше, и не будут раздумывать над такими вещами, а может быть, в отчаянии опустят руки. Рационалисты будут героически стремиться жить, опираясь только на приемлемые для Эго артефакты разума. Кто-то из них лишает себя веры, а кто-то из них свободен от притворства? Обе позиции вполне доступны для понимания, они являются защитными и в лучшем случае дают пищу для размышлений. Каждая из них по существу остается антропоморфной, ограниченной рамками нашего мыслительного аппарата и, как и большинство теологических и психологических учений, говорит нам больше о нас самих, чем о том объекте, который они описывают. Однако «считывание» посланий психики требует строгости совершенно иного типа и ведет нас в область, находящуюся между двумя крайностями: между нежно взлелеянным нашим невротичным Эго «или-или» (either/or) и нежно любимым юнгианцами «и-и» (both/and).
Разумеется, «считывание» мира посредством органов чувств грозит нам опасностью неправильного истолкования, связанного с исполнением собственных желаний, ошибочной интерпретацией реальности, а также с тем, что мы ограничены пределами пространственных-временных-социальных рамок. Так что вполне объяснимо появление течения, которое называется деконструктивизмом. Как легко относиться свысока к взглядам на реальность из другой эпохи. Мы задаемся вопросом: почему они не видели того, что нам кажется столь самоочевидным, забывая о том, что мы опираемся как на их ошибки, так и на их открытия, и вне всякого сомнения, нас будут с трудом понимать дети наших детей. И вместе с тем они тоже могут оказаться в плену ограничений собственного деконструктивизма.
Хотя, следуя Канту, мы можем согласиться с тем, что все, что мы говорим и делаем, есть плод деятельности нашего рассудка – с оттенками местной культуры и характерными признаками наших собственных психологических ограничений, – но вместе с тем так проявляются автономные энергии, имеющие свою собственную цель, хотя эти энергии бывает очень трудно выявить. Аргумент в пользу существования Бога не означает, что Бог существует; он означает лишь то, что мой разум может быть в плену у циклической логики. Аргумент в пользу модели Вселенной без упоминания трансцендентных энергий может быть тоже весьма привлекательным и не иметь никакой опоры в реальности. Французский математик Лаплас на вопрос Наполеона о существовании Бога ответил, что он не нуждался в этой гипотезе для построения своей системы. В современном понимании его система была замкнутой, и ее автор не осознавал возможности открыться таинству, которая в следующем столетии стала доступной его коллегам.
Проблема всегда приводит нас к следующему факту: мы не знаем того, что не знаем. Мы не осознаем того, что являемся бессознательными. Мы не познаем того, что оказывается за пределами возможностей наших средств познания. Мудрецы, начиная с Сократа и до нынешнего времени, знали и знают, что они ничего не знают, поэтому вся жизнь остается для них таинством, и, как однажды выразился британский астроном Дж.Б.С. Холдейн [39], становится все интересней и интересней.
Так как мы должны выбрать один пример из сотен, нет, тысяч доступных нам примеров, давайте обратимся к эпизоду, который больше всего повлиял на западный мир, – к библейской истории Бытия. Каждый знает этот сюжет о начале творения и развития мира; но развязки драмы, т.е. конца света, все еще не видно [40]. Иудейско-христианская мифопоэтическая версия стремится ответить на вопрос «как?» и при этом никогда не обращается к другому вопросу – «почему?», который я считаю более масштабным. Книга Бытия рассказывает о постепенном приведении хаоса в порядок, закрывающий зияющую бесформенную пустоту, и, проводя аналогию, использует метафору «языка», чтобы показать, как Божество создавало Вселенную. Язык как метафора – это признание основополагающего, намеренного деяния. Будучи представителями кочевого народа, который иногда называли народом Слова, иудеи ценили язык не только за то, что он передает ценности, но и за то, что его легко иметь при себе и носить с собой. Когда у человека нет дома, он начинает ценить то, что у него есть в запасе, что можно скрыть от грабителя и чем можно свободно пользоваться, как только миновала опасность.
Таким образом, Бог говорит, и все происходит: постепенно, целенаправленно и с возрастающей степенью сложности. Нам не объясняют, почему все так происходит, как и не объясняют и многие другие истории о сотворении. (Например, неизвестно, Бог так развлекался или, по шумерской версии, некие труженики работали на богов, желая провести больше времени в заоблачных высях, волей-неволей участвуя в божественной игре в гольф, чтобы получить доступ к вечности [41].) Более того, эта основополагающая власть языка была отдана предполагаемой вершине творения -человечеству. (Можно ли усмотреть в этом некую гордыню?) Хотя мы можем вновь посмотреть на эту историю и увидеть следы человеческого разума и воображения и, если не впадать в буквализм, признать в ней мифопоэтический вымысел, но мы все еще можем принять это повествование и увидеть, что оно продолжается, и признать, что оно рассказывает нам о нас самих.
Задача Адама заключалась в том, чтобы, оправдывая свое имя [42], продолжать непрерывную деятельность по сотворению.
Метафора Бытия подразумевает переход божественной силы к смертному существу. Что мы можем с этим поделать? Так сложилось, что сущность этого мира требует некого метафорического соучастия с Безымянными Другими. Вряд ли дело в том, что они уделяют нам немного внимания, или в том, что мы их придумали сами. Как оказалось, мир большой, загадочный, страшный, -это правда; но вместе с тем он не является завершенным и допускает изменения, причем эти изменения оказываются более масштабными, чем мы можем себе представить. И мы занимаемся его исследованием. Когда Юнг осознал свое первичное переживание в африканской саванне, где безмолвно текли великие стада диких животных, он вместе с тем понял, что он в этот момент обладает сознанием и придает смысл этому миру, который иначе не имел бы сознания, потому что сознание обязательно предшествует смыслу.
Когда Рильке в девятой Дуинской элегии вопрошает землю о том, что она от нас хочет, он приходит к выводу, что земля хочет, чтобы у нас внутри развивалось нечто такое, что находило бы воплощение в нашем сознательном представлении. Да, можно сказать, что эти антропоморфические порожденные гордыней высказывания являются плодом нашего заблуждающегося разума, но в конечном счете нам приходится вступать в сотрудничество с миром, в котором мы очутились так внезапно и так неожиданно для себя. Как заметил Мартин Хайдеггер, все мы оказались вброшены в эту жизнь (entworfen) и вместе с тем мы наделены возможностью разума, позволяющего осознавать приближающуюся гибель (Seinzum-Todt [43]) в такой степени, в какой этого явно не могут окружающие нас скалы, деревья и животные [44].
О чем это нам говорит, если не о взаимоотношении, сопричастности, взаимосвязи мира и сознания?
Хотя мир как таковой гораздо сложнее, чем мы можем себе вообразить, у нас есть весьма полезные средства, такие как символы и метафоры, позволяющие нам совершить переход от познаваемого мира к непознаваемому. Если поэт сравнивает возлюбленную с цветком или проводит аналогию цикла человеческой жизни с временами года, то мы очень хорошо понимаем, что под этим подразумевается. Благодаря этой способности к восприятию метафоры, символа, аналогии, благодаря воображению у нас появляется возможность оказаться сопричастными таинству. В немецком языке воображение выражается словом Einbildungskraft [45], что дословно означает «сила создания картины». Картина может быть создана благодаря целенаправленной деятельности мышления, как созданы эти строки, или в результате откровения, вызванного эстетическим феноменологическим ощущением или потрясением, которое воплощается в образах. Феноменологическое появление образного выражения по существу представляет собой проявление какой-то силы, которой мы обладаем. Все мы – существа, наделенные воображением; через образы у нас формируется представление об окружающем мире, и, в свою очередь, мы можем формировать мир вокруг себя и его осознавать. Такие процессы, обладающие созидающей, осмысленной и конструктивной силой, кажутся мне божественными.
39
Джон Бёрдон Сандерсон Холдейн (1892-1964) – известный английский биолог, популяризатор и философ науки, дарвинист и коммунист. Один из основоположников современной популяционной, математической, молекулярной и биохимической генетики, а также синтетической теории эволюции. С 1932 г. -член Лондонского королевского научного общества, в 1942 г. был избран иностранным почетным членом Академии наук СССР. Автор множества научно-популярных статей по самым разным областям естествознания – от энзимологии до космологии. В автонекрологе на прощанье он скажет: «В очень значительной степени я был дилетантом, и это совершенно очевидно. Могу сказать, что я немного занимался почти чистой математикой и отваживался даже сунуть нос в астрономию. Но я не стыжусь того, что я дилетант, ведь иногда это оказывается весьма полезным…» – Примеч. ред.
40
Несмотря на предсказания древних ортодоксальных вероучений.
41
В данном случае используется заимствованная у индуизма метафора, что мир – это игра богов. Я говорю о том, что боги могут играть в любые игры, а людям остается лишь участвовать в играх, которые затеял кто-то другой (боги).
42
«И создал Господь человека (в оригинале – «Адам») из праха земного («адама»), и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою земною» (Быт. 2: 7). Слово «адама» само по себе является метафорой слова красный -«адома». То есть буквально в переводе с древнееврейского «Адам» означает «прах земной», или «красная глина», т.е. тот материал, из которого был сотворен. – Примеч. ред.
43
Seinzum-Todt (нем.) – выражение Хайдеггера: бытие, предопределенное смертью. – Примеч. пер.
44
См. Being and Time, в тексте. (Рус. перевод: Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. с нем. В.В. Бибихина. Харьков: Фолио, 2003.)
45
Einbildungskraft (нем.) – сила воображения, фантазия. – Примеч. ред.