Асанов в ответ мог лишь пожать плечами: когда-то, в корпусе, он, разумеется, изучал основы естественных наук, но это было давно, да и не настолько глубоко, чтобы разбираться в сложных вопросах строения вещества и неведомых пластических экспериментах.
— Ток — явление сугубо физическое, любезнейший. А когда речь идет о чуде (вы ведь сами говорили), никакой физикой его не объяснишь.
— Да разве ж я спорю? Просто узнать хотел, как образованному человеку мое разумение покажется: не свихнулся ли старик. Ну, значит, и верно — не в технике здесь дело! А земля слухом полнится, как говорится. потому народу могилки никогда не убывает. Приходят сюда старые и малые, и господа, и попроще люд. Верят, что место святое. Пророческое, так сказать. Иногда часами простаивают: все ждут, когда статуя повернется, да как, да куда рукой укажет, а после толкуют, что бы это значило. Если еще и голову поднимет, то, значит, знак чрезвычайно важный: нужно успеть угадать, что у нее во взгляде — доброе знамение или жди несчастья (но ее вообще-то благой заступницей считают). Записок с просьбами здесь столько собираю — целые вороха порой! Я их не читаю, худого не подумайте, и батюшке тоже боязно отдавать — он считает за суеверие, но я свое придумал — сжигаю их за алтарем, с молитвой, когда не видит никто, — получается с уважением, вроде как она сама прочла… Много по России несчастья-то, так к ней горемыки, паломники разные даже из дальних губерний частенько со своими бедами приезжают. Случается, и помогает — по вере, видать, воздается…
Тут унтер, не вытерпев, с чувством заметил:
— Так точно! Вся жисть наша ею держится, отец, с ней и помирать не страшно! Кто не верует — дрянь человек, шалопут, и кончает плохо.
Тем временем в хмуром ноябрьском небе возник ясный просвет, солнце неожиданно выглянуло из-за рваного полога туч. Собравшиеся вокруг «святого места» оживились, многие принялись молиться, и все в напряженном ожидании наблюдали за скульптурой. Сторож сам подошел ближе, жестами увлек за собой военных:
— Быстрей, быстрее же, господа! Погода переменилась, сейчас, может, и вы что увидите — как раз оно всегда так и случается. Только следите со вниманием, ваше благородие!
И тут полковник, приложивший ладонь козырьком ко лбу, чтобы необычно яркое солнце не слепило глаза, явственно разглядел, как голова танцовщицы, украшенная стефаной, медленно приподнялась — словно бы спящая красавица очнулась от сна, и одухотворенное лицо ее обратилось на восток, куда были устремлены лучи небесного света, скрещенные же руки так и остались лежать на груди (Асанову показалось только, что она с благоговейной покорностью прижала ладони к плечам, как это принято делать перед Причастием). Владимир Аскольдович уловил направление взгляда балерины, увидел, что она смотрит прямо на блистающий позолотой крест часовни!
— Ну, что я говорил, господа хорошие! Теперь сами видите — чудо и есть! — прошептал старик и широко осенил себя крестным знамением. Присутствовавшие ощутили то же самое: солнечный свет преобразился в незримое, неизреченное сияние, озарившее жаждущие откровения, животворного тепла души. Теперь все вокруг уже крестились, и даже у мужчин на глазах показались очищающие слезы. «Удивительная все-таки была женщина, вне сомнения, чистое сердце! — убеждался Асанов, приходя в себя после увиденного. — И это несомненно доброе предзнаменование, как благословение в обратный путь».
Паломники же, тоже придя в себя, заметили, в свою очередь, двух военных — явно «оттуда», с полей, о которых регулярно сообщают скупые газетные сводки. Немногочисленные сугубо штатские мужчины недовольно, а может, и виновато потупили взоры, женщины смотрели с грустью — наверное, вспомнились родные, которые тоже сейчас были «там» и терпели лишения. Какая-то дама в крестоносном капоре сестры милосердия, призывая сограждан к сознательности, точно скомандовала:
— Да расступитесь же! Разве не видите, господа офицеры с фронта? Дайте же дорогу, сограждане!
Она и за ней остальные решили, видимо, что полковник с унтером тоже привезли цветы к могиле всеобщей петербургской любимицы.
— Да уж будто мы совсем ничего и не понимаем! Что ж мы, не русские, что ли? Тоже понимаем, кому теперь всего тяжелее: храни вас Господь, ратники Христовы! — сочувствующе, с некоторым даже надрывом, защебетала богомолка, недавно еще тихо молившаяся в стороне, и широко перекрестила молчавших военных. Старик-сторож, зная свое дело, важно двинулся с корзиной вперед, Асанов же с ординарцем, не видя смысла объяснять кому-либо, что никакого отношения к цветам не имеют, только поспешили за ним. Вокруг могилы было так много букетов, цветочных корзин и венков, что даже разобрать надпись на постаменте не представлялось никакой возможности.
Егор, у которого всегда было что на уме, то и на языке, вполне естественно выдал откровение в духе «окопной» правды:
— Эх, мать честная, и сколь же за все это уплочено! Братцам бы нашим, Царствие им Небесное, хотя б одну вот такую охапку… А и зачем, спрашивается? Этак подумаешь, что живыми-то цветами мертвую воскресить можно! Коли б оно так и было, а то ить… Какие деньжищи за одно украшение — эхма!
Командир одернул за рукав раздосадованного ординарца, но оказалось уже поздно: за правым плечом у него густой, низкий голос, природную мощь которого невозможно было убавить, произнес:
— В «Креди-Лионе» лежат 150 тысяч 256 рублей золотом, а проценты обращаются в это вот самое «украшение», как вы только что заметили. Такова, знать, воля Божия, дети мои!
Тотчас обернувшись, Асанов увидел полного священника средних лет, с проницательным взглядом и уже совершенно седой, по грудь, бородой: седина серебрилась под стать наперсному кресту и затейливо вышитой епитрахили, одновременно контрастируя с длинным черным подрясником. Словом, весь вид его вызывал доверительное почтение, к тому же поразило столь точное — до рубля! — знание суммы вклада, будто батюшка сегодня справился об этом в банковской конторе. Полковник покорно склонился под благословение, за ним и унтер. Офицер хотел представиться по всей форме:
— Ударного пехотного N-ского полка командир… — Но почувствовал, что это не совсем уместно, и изменил тон: — раб Божий Владимир. Нам, ваше преподобие, как раз очень нужен священник! Панихиду бы отслужить по боевым товарищам, в двух шагах отсюда. Я давно уж собирался, да вот только сейчас выпала возможность, а завтра опять в полк…
Батюшка сокрушенно заизвинялся:
— Ну право же. сейчас никакой возможности нет — треба за требой, с ног уж сбился, любезные мои! Только что нескольких отпели, да теперь вот венчание идет — отец настоятель чин отправляет, но я уж обещал в конце помочь — жених с невестой еще и молебствие заказали. Никак не могу, вы уж простите грешного иерея Антипу!
Егор проворчал что-то под нос, Асанов сам едва подавил чувство досады.
— Ну вы уж отслужите потом, когда будет время, отец Антипа, я ведь обет дал помянуть по всем правилам. Вот вам деньги — я бы очень хотел исполнить долг памяти. Долг офицера, поймите. И на храм вот тоже примите…
— Бог благословит вашу жертву! Все понимаю — святое дело, — закивал священник. — Непременно отслужу, только укажите где.
Расторопный Егор отвел батюшку к символическому захоронению, а у Владимира Аскольдовича душа нуждалась хоть в каком-то утешении, облегчении: он стал безотчетно раздавать милостыню, тем более что нищие и калеки, безошибочно угадывающие подобные душевные порывы прохожих господ, уже отовсюду тя нули руки к щедрому «их благородию». Полковник сам не заметил, как раздал практически все, что у него было при себе. Тут опять послышался бас отца Антипы, уже направившегося было к церкви, но внезапно окликнувшего одного из «убогих»:
— А, ну-ка, сын мой, подойди-ка сюда! Сейчас тебе говорю — подойди! Ты что ж это, Христа ради просишь, а сам Господа обмануть вздумал?!
Тот остолбенел, открыв от удивления рот, в котором поблескивали золотые коронки.
— У тебя ж. раб Божий, в суме четвертная лежит, да не одна, я-то знаю! У других и того нет, а не просят. И не стыдно тебе честных людей в соблазн вводить? Не стыдно защитников своих обирать? Сам-то, небось, белый билет себе справил, чтобы от воинского долга отлынивать, а? Ну, пошел прочь, лукавец!