— А что за средство, Лариса Михайловна?
— Кровь твою собственную из вены возьмем и в глазик покапаем... Иногда помогает...
... Ирина, уже коротко постриженная, покупает в киоске «Союзпечать» газеты и десяток конвертов. Шурша осенней листвой под ногами, пересекает тротуар. Подходит к перекрестку. На светофоре — красный свет, но машин нет совсем. И она уверенно переходит дорогу, увлекая за собой еще нескольких решительных пешеходов.
На другой стороне улицы перед нею, как из-под земли, вырос постовой.
— Почему нарушаете, гражданка?.. Штраф уплатить придется!..
— Простите, я не заметила, — пытается уговорить его Ирина, но, натолкнувшись на непримиримый взгляд, открывает сумочку, говоря: — Понимаете, я в больнице здесь лежу... И, кажется, у меня нет с собой денег...
Милиционер подозрительно разглядывает Ирину, на которой в этот холодный осенний день поверх платья лишь наброшена великоватая кофта с чужого плеча, а голые ноги обуты в летние босоножки.
— Ваши документы?.. — требует он.
— Но машин все равно не было, — оправдывается Ирина, роясь в сумочке.
— Где работаете, гражданка?
Это приключение начинает забавлять Ирину.
— В редакции, — задиристо отвечает она, улыбаясь.
— Удостоверение! — все больше заводится постовой.
— Вот я и ищу удостоверение, — вновь роется в сумочке Ирина. — Но, понимаете, я, должно быть, выложила его на тумбочку и забыла…
— На какую тумбочку? — злится постовой.
— Но я же объясняю вам, что я здесь рядом в больнице лежу, — говорит она потерявшему терпение постовому и, чувствуя, что тот уже готов взорваться, добавляет: — Да из Припяти я!.. Из Припяти, — и продолжает рыться в сумочке.
Когда же она поднимает голову, перед нею никого нет. Ирина удивленно озирается вокруг и видит постового на противоположной стороне улицы у милицейской будки.
Она еще несколько секунд стоит, думая, что тот может вернуться. Потом пожимает плечами и продолжает путь.
В палате она кладет на Катину тумбочку конверты.
— Вот обещанное, Катюша!.. Здравствуйте, Дора Васильевна... Сегодня вы в последний раз ей иголочки ставите?.. — обращается она к пожилой величавой докторше, вонзающей тонкую золотую иглу в Катино веко.
— Ты мне зубы не заговаривай!.. Куда это тебя носило, голубушка?!
Ирина быстро снимает кофту и вешает ее на гвоздь за дверью, там же переобувается в больничные тапочки.
— Все законно, Дора Васильевна, я была в поликлинике на процедурах… Еще, правда, подстриглась, как велела Лариса Михайловна, да подскочила к газетному киоску… Вот и весь криминал!.. А Вы, говорят, нас покинуть решили?!..
— Это за меня хотели решить, — ворчит Дора Васильевна. — На пенсию спровадить вздумали… А я сказала — нет у вас ставки для меня, на полставки останусь... Не будет полставки, бесплатно работать стану, но отделение не брошу, — она ставит последнюю иглу, уходит.
В палату на каталке ввозят крупную старуху, которой только что сделали операцию. Ирина помогает переложить ее на кровать, садится на стул рядом с ее постелью, и, периодически опуская ватку в стакан с лимонной водичкой, смачивает ей губы.
— Ну, вот видите, все уже позади, Юзефа Петровна, — говорит она. — Раз Лариса Михайловна обещала, что все будет хорошо, значит, так и будет...
— Ирочка, если бы вы знали, какие это пальчики!.. — проведя по воздуху слабой рукой, почти пропела Юзефа Петровна.
— Тихо-тихо, вам нельзя сейчас двигаться и разговаривать...
В палату входит медсестра, занося штатив с капельницей.
— Ирина, ну-ка, в постель! — мягко приказывает она.
Ирина послушно ложится на свою кровать. Аккуратная, приветливая медсестра быстро находит вену, налаживает капельницу и говорит, уходя:
— Все... Лежи смирно!.. Я буду вас навещать...
Только она вышла, в палату медленно входит соседка Юзефы Петровны. И поскольку Ирина лежит головой к окну, она сразу замечает покрасневшие от слез глаза этой замкнутой женщины.
— Валерия Николаевна, что с Вами?.. Вам грешно позволять себе слезы, так ведь и вовсе ослепнуть можно, — старается бодро говорить Ирина.
— Да уж лучше вовсе ослепнуть, чем так жить, — вдруг отвечает та.
— Да что Вы, Валерия Николаевна, дорогая, — говорит ей Катя, веки которой взволнованно задергались вместе с иголочками. — Я когда вдруг ослепла на работе, ни с того ни с сего, — думала, не переживу, что на всю жизнь теперь мне мрак обеспечен... Спасибо Ларисе Михайловне! Хоть одним глазом, да вижу свет Божий… Ведь какое это счастье — видеть мир!..
— Тебе бы лучше помолчать сейчас, Катюша, — прерывает ее Ирина.
— Эх! — горько вздыхает Валерия Николаевна, опускаясь на свою кровать. — Да если бы я совсем не видела уже, было бы лучше… Тогда бы меня приняли в общество слепых… А так, этим — оперированным глазом я еле-еле предметы различаю, а на другом — глаукома, тоже скоро видеть не будет… Мне в этом обществе сказали: «Когда совсем ослепнете, тогда и приходите...» Думают, что мне их льготы нужны!.. Да мне, после 25 лет лагерей и ссылки, жизнь на воле — лучшая из всех льгот...
— А что же вы к ним?.. — растроганно спрашивает Ирина, с удивлением и участием глядя на разговорившуюся вдруг старушку.
— Понимаешь, ведь забрали меня совсем девчонкой. Моложе тебя была, только техникум закончила, замуж выскочила за лейтенанта молодого... Сыну еще и десяти месяцев не было, как мужа взяли... «Чистка» в армии началась... И меня через пару месяцев обманом повезли, вроде на свидание с ним... Еще одну женщину со мной везли с двумя детьми постарше, так она сразу заголосила... Я ей говорю: «Зачем ты так, ведь мы сейчас своих увидим?!.» А она: «Ты что, не понимаешь, что нас арестовали?!». А потом еще и детей отобрали... Ох!.. Если бы не отец — заслуженный большевик, так и не знала бы до сих пор, где сынок мой...
— А!.. Это он к вам приходит?!..
— Да приходит... Но — как к чужой!.. Чужая я ему, понимаешь?!.. Да я и не виню его... Увидел он меня впервые, когда ему уже двадцать исполнилось!.. Так что я за всю свою жизнь — жизни еще и не видела... Ни кино, ни театра, даже книг не начиталась… Когда реабилитировали, зрение уже совсем испортилось... Ничего не успела… — она поднимается и, подойдя к Юзефе Петровне, так же как Ирина, смачивает ей губы лимонной водичкой.
Затем садится на стул рядом с нею и продолжает со вздохом:
— Мне ж от них ничего не надо, только чтобы можно было пользоваться фонотекой... В обществе этом спектакли, книги на пленку записаны... Можно брать и слушать... Ирочка, будьте так любезны, попросите Ларису Михайловну помочь мне!.. Сама просить я не сумею!..
— Попробую, — почти прошептала потрясенная услышанным Ирина.
Увязая по колено в снегу — зима в 1986 году выдалась удивительно снежной, Ирина пересекает пустырь перед детской больницей, где лежит Денис. Ветер бросает в лицо пушистые комья снега. На Ирине легкое демисезонное пальто, так как компенсацию она получила лишь перед самой больницей, и зимним обзавестись не успела, на голове — та самая песцовая шапка, которую она летом забрала с некоторыми вещами из Припяти.
Ирина бросает снежок в одно из окон второго этажа больничного корпуса, занесенного сугробами и окруженного густо растущими соснами, раскидистые ветви которых аж потрескивают от тяжести снежного покрова. Денис машет ей из окна. Показавшаяся за ним медсестра, кивком здоровается с Ириной.
Через несколько минут Денис в спортивной шапочке и во взрослом теплом вельветовом халате, подпоясанном так, чтобы не волочился по полу, выбегает к маме и бросается к ней в объятия. Она кружит его. Шапка слетает с ее головы, обнажая коротко остриженные волосы.
— Ой, мамочка, — худенькой ручкой ерошит ее стрижку Денис. — Как волосики твои жалко!..
— Пустяки!.. Новые отрастут… Ну-ка, защищайся! — скомандовала Ирина, готовя снежок.
И они бросают друг в друга снежки, смеются. Вдруг Денис сильно закашлялся, но сквозь кашель спрашивает Ирину, радостно сверкая заслезившимися глазками: