Еще раз осмотрев остатки землянки, Вияль наконец встала, поправила на собаках алыки, тронула с места нарту.
Кругом было тихо. Мороз все усиливался. Из-за морских торосов поднималась багровая луна. Она казалась огромной и совсем не круглой, напоминая собой гигантский расплющенный медный пятак. Багрово-сумрачный свет луны то здесь, то там окрашивал тусклыми бликами вершины торосов в море. «Вон там, за этими льдами, на чужой земле томятся сестра и брат», — думала Вияль, не отрывая взгляда от холодных лунных дорожек на ледяных торосах.
Чем-то чужим, враждебным повеяло на нее при виде этих холодных лучей уродливой луны, которая взошла где-то далеко, за ледяной границей. На миг ей почудилось, что и она, Вияль, очутилась там, на чужбине, где, как ей сейчас казалось, нет солнца и только светит раздавленная кроваво-багровая луна.
Ей стало страшно.
«Доходили вести, что у Ринтынэ был сын. Жив ли он? Не болеет ли он там, под этой холодной луной! — думала Вияль, погоняя собак. — Какой он, на кого похож? Ринтынэ очень была на меня похожа. Быть может, и сын ее на моего Кэукая похож?»
Мысль о своем сыне немного отвлекла Вияль от горестных размышлений. «Хороший он у меня, честный и добрый, — думала Вияль. — Характером своим он чем-то на дедушку Ако похож...»
А Кэукай в это время, не замечая, как пристально наблюдает за ним сквозь очки старый мастер Кэргыль, трудился над своей статуэткой.
В школьной мастерской визжали пилки, напильники, стучали долота, слышались шутки, детский веселый смех. Мальчики то и дело обращались к Кэргылю, просили посмотреть, так ли получается морда медведя, корма шхуны или спинка нерпы.
— Сейчас, сейчас посмотрю, — обещал Кэргыль. — Теперь у меня двойные глаза, теперь у меня, как у молодого, глаза — все увижу, все объясню.
Ярко горели электрические лампочки. В мастерской было светло и тепло. Кэргыль, забросив под верстак свой посох, чувствовал себя так, словно он помолодел на добрых сорок лет.
И никто не замечал, да и не хотел замечать, в этом светлом доме, как, заглядывая в окно, поднималась над ледяной границей угрюмая, холодная луна.
![На Севере дальнем _010104.jpg](https://litlife.club/books/154132/read/images/_010104.jpg)
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ФАКЕЛЫ В ЧЕРНОЙ НОЧИ
ГОРЬКИЕ ЛЕПЕШКИ
![На Севере дальнем _010105.jpg](https://litlife.club/books/154132/read/images/_010105.jpg)
Похоронив мужа, Ринтынэ занемогла. Первые месяцы она еще крепилась, но к весне слегла совсем. Беспрерывный кашель изнурял ее. Чочой с тревогой наблюдал, как его мать угасала с каждым днем.
Часто к Ринтынэ приходил ее брат Гоомо. Высокий, чуть сутулый, он выглядел так, будто всю свою жизнь нес на спине незримую тяжелую ношу. Смуглое скуластое лицо его с впалыми щеками, с мелкими добрыми морщинками возле узких глаз почти всегда было печально-задумчивым.
— Я тебе свежего нерпичьего мяса принес, — говорил он негромким низким голосом, присаживаясь возле сестры.
— Спасибо тебе, Гоомо, — шептала Ринтынэ и заходилась в кашле.
Гоомо молча смотрел на сестру, изредка беззвучно шевеля губами. Иногда он поправлял изголовье больной, подавал ей пить. Острая тревога светилась в темной глубине его глаз. «Вот умрет Ринтынэ, и тогда у меня, кроме Чочоя, никого не останется, — думал он, тяжело вздыхая. — Правда, где-то там, на родной земле, живет Вияль, но увижу ли я ее когда- нибудь?..»
Весна ушла, наступило лето, а Ринтынэ все так и не могла встать на ноги.
— Мама, да ты поешь чего-нибудь! — умолял Чочой.
— Что, что есть? — тихо спросила Ринтынэ. — Кэмби загнал Гоомо с оленьим стадом далеко в тундру, свежего мяса добыть некому...
— Вот тут у нас есть юкола. — Чочой протянул матери сухую тухлую рыбу.
— Нет, Чочой, я уже не могу есть юколу, не лезет она в мое горло.
Когда кончилась и юкола, Чочой обежал яранги чукчей и хижины эскимосов в надежде раздобыть что-нибудь, чем можно было бы накормить больную мать. Но, кроме юколы, никто ничего предложить не мог. «Муки хотя бы немножко достать,— думал Чочой, — лепешек испечь. Наверное, лепешки мама стала бы есть, она так давно не ела лепешек!..»
Худенькое смуглое личико мальчика с заострившимися скулами и подбородком, с тонким, чуть горбатым носом было не по-детски серьезным.
— Но я должен, должен найти ей что-нибудь поесть! — вслух сказал он и зашагал по поселку.
Остановившись напротив дома мистера Кэмби, Чочой смотрел на его окна. «А что, если попросить у Кэмби хотя бы немножко муки, — вдруг даст?» — с тоской подумал Чочой, не решаясь, однако, тронуться с места.
Мистера Кэмби Чочой боялся. Пугало его также и то, что сыновья Кэмби вернулись из города, где они учились в колледже. «Поколотят еще или словами нехорошими обругают, — подумал Чочой, чувствуя, как у него от голода ноет желудок. — Хотя бы немножко муки, хотя бы на несколько лепешек для мамы... А я бы юколы пожевал. Мне ничего, я здоровый...»
Мысль о том, что он должен во что бы то ни стало покормить мать, заставила Чочоя действовать. «Пусть поколотят, пусть обидят, но, может, мне удастся уговорить Кэмби, чтобы он хоть немножко дал нам муки. Придет Гоомо и с ним рассчитается»,— думал Чочой, подходя к двери дома мистера Кэмби.
Открыв дверь, Чочой робко вошел в коридор, пугливо осмотрелся. Ему казалось, что сзади кто-то непременно схватит его за шиворот и вытолкнет на улицу: мистер Кэмби не любил, когда в его дом входили не американцы.
Вот одна из дверей открылась, и перед мальчиком предстала полная женщина с тройным подбородком, с благодушным, на первый взгляд даже приветливым лицом. Брови ее удивленно поднялись, и она ласково спросила:
— Что тебе, мальчик, здесь нужно? Разве тебе неизвестно, что мистер Кэмби не любит, когда к нему в дом заходят эскимосы и чукчи?
— Я... я хотел попросить мистера Кэмби... — замялся Чочой, чувствуя, что от ласкового голоса миссис Кэмби у него пересохло в горле.
— Ты хочешь поговорить с мистером Кэмби? — У женщины снова брови поднялись вверх. — Наверное, у тебя, мальчик, случилось несчастье, раз ты решился на такое. Слыхала я, что у тебя больна мать. Может быть, она...
Заметив выступившие слезы на глазах Чочоя, миссис Кэмби вздохнула и направилась в кабинет мужа. Вскоре она опять появилась в коридоре:
— Мистер Кэмби занят, подожди немножко...
Видимо, ей очень хотелось добавить: «Подожди за дверью», но у миссис Кэмби было доброе сердце, настолько доброе, что она разрешила мальчику-чукче постоять у порога в ее доме.
Не успела миссис Кэмби закрыть за собой дверь, как Чочой услыхал недовольный голос Дэвида:
— Пусть дверь будет открытой, а то невыносимо жарко.
— Но там, дорогой мой, в коридоре, стоит мальчик-чукча, он одет в шкуры, запах... — ласково возразила сыну миссис Кэмби.
На пороге показался Дэвид. В руках он держал вилку с поддетой на нее оладьей.
— А-а, это Чочой! — сказал он с набитым ртом и, повернувшись к столу, за которым сидел Адольф, насмешливо добавил: — Вот к нам гость явился из тех, что ты собираешься воспитывать.
— Я тебе говорил об индейцах, а это чукча.
— Не все ли равно, индеец или чукча? Они даже лицом друг на друга похожи. Вот посмотри на этого: нос с горбинкой, широко раскрытые глаза...
— Ну что ж, в конце концов я согласен с тобой, — отозвался Адольф.
— Быть может, ты этого своего будущего воспитанника посадишь рядом с собой за стол?
— Надо знать меру, Дэвид, — недовольно сказал Адольф. — За стол я его, конечно, с собой не посажу, а вот покормить, пожалуй, покормлю, потому что уверен — он голоден, как волк.
С этими словами Адольф положил на тарелку несколько оладий и вышел к Чочою.
— Мама, дай фотоаппарат! — закричал Дэвид. — Такой прекрасный момент: янки из собственных рук кормит мальчика-чукчу, у которого почти черная кожа.