Я открываю мобильник, набираю первые три цифры ее номера. Затем захлопываю телефон обратно. Я оставляла ей сообщения, два или три, но она не перезванивала.
Да и она уже, наверно, спит, так что я могу разбудить ее тетушку Кэрол, которая может подумать, что что-то случилось. И я не могу сказать Лине о Стиве Хилте — я не хочу напугать ее еще больше, и она может просто сдать меня. Я не могу рассказать ей, как я себя чувствую, что моя жизнь захлопывается вокруг меня, словно я иду по сужающемуся туннелю. Она скажет мне, что я должна быть благодарна за свои оценки, что я должна понимать, как мне повезло.
Я бросаю телефон на кровать. И почти в тот же момент он жужжит — новое сообщение. Я чувствую, как сердце начинает учащенно биться. Мало у кого есть мой номер — да что там, мало у кого есть мобильники. Я хватаю телефон и открываю его. Пальцы дрожат от электричества в крови.
Я знала. Сообщение от Анжелики.
Не могу спать. Снятся странные кошмары — я была ну углу Вашингтон и Оук, и пятнадцать кроликов пытались уломать меня присоединиться к чайной вечер инке. Скорее бы уже Исцеление!
Все наши сообщения должны быть зашифрованы, н о взломать этот код было легко.
Встреча на пересечении Вашингтон и Оук. Через пятнадцать минут.
Мы идем на вечеринку.
Глава 2
Чтобы добраться до холмов, я еду по полуострову. Я избегаю улицу св. Джона, даже не потому что она ведет прямо к конгрессу. Пять лет назад там была вспышка deliria: четыре семьи были под воздействием, четырех принудили к преждевременному лечению. С тех пор, вся улица запятнана, и там всегда дежурят регуляторы и патрули.
Зуд под моей кожей усилился, силы покидают мои ноги, руки, пальцы. Я едва могу быстро крутить педали. Мне приходится заставлять себя давить на них. Мне нужно оставаться бдительной и внимательной, на случай если рядом регуляторы. Если меня поймают после комендантского часа, то придется отвечать на множество вопросов, а мое последнее лето со мной настоящей, последнее лето свободы, сократится наполовину.
Меня кинут в лаборатории уже к концу недели.
К счастью, я добираюсь до холмов без происшествий. Я сбавляю скорость, искоса замечая дорожные знаки, мимо которых проезжаю, пытаясь разобрать буквы в темноте. Холмы — это беспорядок разных дорог, которые я никогда не могла запомнить. Я проезжаю улицы Брукс и Стивенс; проспекты Танглвайлд и Крествью и потом круг Крествью. Хотя бы луна полная и плывет почти прямо надо мной. Кажется, что кто-то смотрит на нас с луны, подмигивая и ухмыляясь; у луны есть секреты.
Я подъезжаю к Оак-стрит. Даже не смотря на то, что я еле еду, мое сердце бешено бьется, и я чувствую, как оно вырывается наружу, словно пытаясь что-то сказать. Я всю ночь пыталась не думать о Стиве, но сейчас, когда я все ближе, я не могу противиться мыслям о нем. Возможно, он будет здесь сегодня. Возможно. Мысли о нем, врываются в мое сознание. Я не могу сдержать их.
Я слезаю с велосипеда, инстинктивно ощупываю задний карман и чувствую там записку, которую я носила с собой повсюду последние две недели, с тех пор, как нашла ее аккуратно сложенную в кармашке моей пляжной сумки.
«Мне нравится твоя улыбка. Хочу узнать тебя. Занятия сегодня, науки о земле. У т ебя мистер Реблинг, да?
Ш.»
Мы со Стивом виделись на нескольких подпольных вечеринках ранее этим летом, однажды почти поговорили, после того как я налетела на него и расплескала немного содовой ему на обувь. Потом, в течение дня, мы пересекались с ним на улице, на восточном побережье. Мы всегда встречались глазами, правда, лишь на секунду, и он мельком улыбался мне. В тот день, когда я нашла записку, я видела, как он подмигнул мне. Но я была с Линой, а он с друзьями из волейбольной секции. У него не было возможности подойти ко мне и заговорить. Я до сих пор не знаю, как ему удалось спрятать записку в моей сумке; он, должно быть, ждал, пока пляж опустеет.
Его сообщение было зашифровано. "Занятия" означало приглашение на концерт; "науки о земле" — то, что концерт будет на одной из ферм, на ферме Реблинга, если быть точнее.
Той ночью мы наплевали на концерт и прогулялись до середины пустого поля, лежали бок о бок на траве так, что наши локти соприкасались, и смотрели на звезды. Вдруг, он провел одуванчиком по моему лицу: ото лба до подбородка, и я боролась с отчаянием, нервным желанием захихикать.
Той ночью он поцеловал меня.
Мой первый поцелуй. Новый вид поцелуя, как новый вид музыки все еще играет, тихо, вдалеке, дикий и ритмичный, отчаянный. Страстный.
С тех пор мне удалось увидеть его всего дважды, и оба раза на людях, когда мы могли лишь кивнуть друг другу. Я думаю это хуже, чем вообще его не видеть. Но желание видеть его, целовать, чувствовать его пальцы в моих волосах — чудовищное, постоянное чувство, заставляющее мое тело покрываться мурашками.
Это хуже, чем болезнь. Это яд.
И мне нравится это.
Если он сегодня здесь — пожалуйста, пусть это будет так — я поцелую его снова.
Анжелика ждет меня на углу Вашингтон и Оак-стрит, как и обещала. Она стоит в тени высокого клена и на мгновение, когда она выходит из темноты - темные волосы, темные глаза, - я представляю, что это Лина. Но потом свет луны падает ей на лицо и изображение Лины отходит на задний план. Лицо Анжелики острое, особенно ее нос: тонкий, длинный и поддернутый. Наверное, это причина, почему она мне так долго не нравилась — ее нос выглядит так, как будто она все время чувствует отвратительный запах.
Но она понимает меня. Она понимает, какого это быть замкнутой, и она понимает необходимость вырваться из этого состояния.
— Ты опоздала, — с улыбкой на лице говорит Анжелика.
Сегодня нет музыки. Мы пересекаем лужайку по направлению к дому, приглушенные хихиканья прерывают тишину и сопровождаются нарастающей беседой.
— Осторожно, — сказала Анджи, когда мы вышли на крыльцо. — Третья ступенька гнилая.
Я перепрыгиваю ее, как и Анжелика. Деревянное крыльцо старое, и доски прогибаются под нашим весом. Все окна заколочены, и слабые очертания большой красной буквы "Х" еще видны, постепенно исчезающие из-за погоды и времени: этот дом когда-то был заражен. Когда мы были маленькими, мы подстегивали друг друга ходить через холмы; стоять, прикасаясь к стенам зараженного дома как можно дольше. Ходили слухи, что страдающий призрак человека, умершего от amor deliria nervosa все еще блуждает по улицам и заражает болезнью любого, кто зайдет сюда.
— Волнуешься? — спрашивает Анжи, чувствуя, как я дрожу.
— Я в порядке, — отвечаю я и толкаю дверь прежде, чем она может дотянуться до нее.
Я иду первой.
На мгновение, пока мы заходим в дом, повисает тишина, появляется напряжение, все в доме замирают. Но потом они понимают, что мы не регуляторы и не полиция, и напряжение снова исчезает. Электричества нет и дом полон свеч: на тарелках, в пустых банках из-под газировки, прямо на полу. Из-за этого стены мерцают, растворяясь в узорах света, а люди превращаются в тени. И эти тени везде: в углах, на остатках мебели, в других пустых комнатах, просачиваются в прихожую и ложатся на лестницу. Но все удивительно тихо.
Почти все, кого я вижу, разбились на пары. Парни и девушки держатся за руки, касаются волос и лиц друг друга и тихонько смеются; делают все те вещи, которые запрещены.
Во мне нарастало беспокойство. Я никогда не была на подобной вечеринке. Я практически чувствую присутствие болезни: движущиеся стены, энергия и напряжение — словно гнездо тысячи насекомых.
Он должен быть здесь.
— Сюда, — Анжи инстинктивно понизила голос до шепота. Она ведет меня в заднюю часть дома, даже не смотря на тусклый и изменчивый свет, я могу сказать, что она не раз была здесь раньше. Мы заходим в старую кухню. Здесь свечей больше, и они освещают очертания пустых буфетов, плиту, темный холодильник с исчезнувшей дверкой и черными от плесени полками. Воздух в комнате затхлый, сырой. На столе в центре комнаты стоит несколько запыленных бутылок алкоголя. Рядом неловко стоят несколько девушек в то время, как напротив них группа парней делает вид, что не замечает их. Кажется, они тоже раньше не были на подобной вечеринке, и бессознательно выполняют правила сегрегации.