— Бери, бери моего! — кричали ему соседи. — Ты не смотри, что мой худой, зато жилистый!
Дед был неумолим, он по своему усмотрению выбирал в упряжку собак. Отобрал десять самых лучших, своего поставил вожаком. Ему помогали запрягать Акулина, старики и старушки. Отвергнутые псы громко, как бы с обидой, разлаялись, гоняясь друг за дружкой, словно показывали деду резвость. Собаки, запряженные в нарту, пританцовывали и скулили.
![Чудаки с Улики. Зимние птицы i_005.jpg](https://litlife.club/books/153860/read/images/i_005.jpg)
Дед Сукту велел Акулине подержать вожака, а сам долго копался в сенцах, вернулся с остолом — короткой толстой палкой из дуба, с железным наконечником, — привязал к нарте мешок с рыбой и вывел за калитку упряжку. Усадив на нарту Милешкиных, показал, как надо держаться, привязал санки сзади нарты и крикнул Акулине отпускать вожака.
И собаки понесли! Васильку чудилось, что нарта не касалась тонкими полозьями снежной дороги, она будто летела на невидимых крыльях. Собаки мчались в упряжке напористо и зло, а свободные бежали рядом, обгоняли нарту, но не смели заступить дорогу ездовым. Мало-помалу свободные выдохлись, отстали, а упряжка по-прежнему летела.
Василек не успел хорошенько насладиться быстрой ездой, как нарта взметнулась на крутой берег и заскользила укатанной улицей по деревне.
— Дорогу давай! — кричал прохожим Сукту. — Раздавим! Разорвем!
Прохожие испуганно шарахались к заборам от закурженных, злых псов и лихо кричащего каюра. Возле дома Милешкиных дед резко остановил собак. Сам, весь заснеженный и помолодевший, соскочив с нарты, шутливо спросил у ребят:
— Ну, как дела? Все живые, никого не потеряли?
Удальцы с трудом разжимали оцепеневшие руки и слезали с нарты.
— Это разве упряжка? Тьфу! — огорчался дед. — Посмотрели бы, арбята, какая у меня была раньше! Гром и молния!
Сукту отвязал от нарты салазки, положил на них мешок с тремя солеными кетинами и мороженой щукой. Выкурив папироску, дед развернул собак в обратную сторону, гикнул и умчался. Удальцы провожали глазами упряжку, расставаясь с необыкновенным днем — мгновением детства.
Мытарства косуль
Козликов, житель городской, страстный охотник и рыбак, егерем стал по речке Улике с прошлого лета. Первые недели сиживал егерь на берегу, однако лодки не останавливал, что в рундуках везли сельские ребята, не проверял. И колхозники потеряли покой, им стало неудобно жить при новом егере: с виду добрый, напрашивается на дружеский разговор, а что на уме держит — не вникнешь, потому и не знаешь, как обороняться, если припутает с незаконным орудием лова. Увлеченный Людмилой Милешкиной, Козликов видел в деревенских жителях частицу того хорошего, что ему нравилось в Людмиле: ее приветливости, разговорчивости. Надо признаться, Козликов прощал ловлю рыбы сетями. Оправдывая себя, думал: «Рыбачат не на продажу, детей кормить». Но залетные городские лодки неутомимо преследовал, отвадил от Улики и Кура. И не на кого стало писать ему протоколы.
Начальству не верилось, что таежные люди не рыбачили и не охотились. Тут одно из двух: или егерь ленив, лишен острого глаза, чутья или умышленно потакает вредителям природы. Третьего быть не может. Начальство решительно требовало от Козликова протоколы и браконьерские трофеи. Поставило ему на вид слабую работу среди колхозников. Даже намекало на увольнение. Пришлось ему бы сматывать удочки и возвращаться в город, да выручили косули.
Косули нахлынули осенью на релки вблизи деревни несметными табунами. Валили на забереги речек, пускались вплавь, изрезаясь о лед, тонули, с тоской глазея на далекие сопки в кедраче. Павловцы радовались детской радостью: вернулось былое времечко! Лет тридцать или сорок назад, вспоминали старики, вот так же осенью ходовая косуля перла с Маньчжурских сопок. Тогда, бывало, охотник, не сходя с места, брал их из берданы десятками…
Ранними утрами и вечерними потемками Козликов разгуливал теперь по улицам деревни — принюхивался к морозному воздуху и среди всякого варева и жарева за версту чувствовал аромат козлятины. Вари козье мясо хоть за семью замками, за дубовыми дверями, под землей — все равно далеко разнесется запах мяса: аромат мелкотравья лесных опушек, молодых стручков сои, колосьев пшеницы и многих других злачных растений с лугов и полей.
Определив точно, в какой избе кипела козлятина, егерь заходил в гости. Хозяин суетливо подсаживал его к столу и рассказывал, как запрыгнула шальная косуля в огород, а Трезорка, балбес, сцапал ее… Надо заметить: павловцы были тугими на изворотливость. Только и слышал егерь: в огороде собака задавила или в плетне сама застряла… Насытившись мягким, нежным мясом и напившись крутого чая с цветочным медом и голубичным вареньем, егерь вежливо говорил спасибо. Отодвигался на стуле подальше от стола, открывал свою кожаную плоскую сумку и доставал бланки протоколов, химический карандаш. Хозяин нервно покуривал. Козликов тщательно заполнял протокол, ставя точки и запятые. Написав под копирку в трех экземплярах, он подавал хозяину карандаш.
— Подпишем протокольчик…
— Да за что, товарищ егерь! — пугался хозяин. — Трезор-подлец, а мне за него отвечать?
Козликов все-таки протягивал протокол, приговаривая:
— По нынешним временам мясо дорогое, даром никто не ест.
И хозяин, чистосердечно браня Трезора, который, ни в чем не повинный, терпеливо ждал костей, каракулисто расписывался.
Первой забила тревогу Людмила.
С неделю она не топила печку в омшанике: изо дня в день валил снег. Когда немного распогодилось, отправилась на лыжах в лес. Пришла к омшанику и видит: солома съедена подчистую. Там и здесь животные выбили копытами в сугробах ямы, тщетно пытаясь достать траву и листья. Подпускали женщину шагов на пять, смотрели на нее большими слезящимися глазами. Она вынесла несколько ведер картошки и быстро вернулась в деревню.
Не Козликова, а председателя Пронькина Людмила считала первым в ответе за диких животных, потому что гибли они на колхозной земле.
— Иван Терентьич, беда! — Людмила в потемках примчалась домой к председателю. — Косули дохнут! — выкрикнула она, не закрыв за собой плотно дверь.
— Дверь-то прихлопни да присаживайся к чаю.
Худенький, щуплый Пронькин в одной майке смотрел телевизор. Рослая угрюмая жена убирала со стола посуду. Людмила захлопнула дверь и повторила:
— Косули пропадают!..
Пронькин, не отрываясь от телевизора — танцевала балерина, — развел тонкими, жилистыми руками в конопатинках.
— А что я могу сделать?.. Вот и Евдокимов привез силос из ямы, тоже говорит: косули до самой деревни, как ручные, тянулись за трактором. Колхозному поголовью у меня не хватит кормов до весны… Козы дикие передохнут — стружку с меня не снимут, — сердито, однако не совсем уверенно продолжал председатель, — и колхоз не развалится…
— Оторви шары от танцухи!.. Твои коровы слягут или нет, бабушка надвое сказала, а косули сегодня с ног валятся. Выручай, Иван Терентьич, ведь ни одной козлушки не останется на релках. Ну скажи, что поможешь. За это тебе должной не останусь, еще две работы возьму.
— И ночью-то не дают роздыха… — из кухни пробурчала жена председателя.
— Вот привязалась репьем! — Пронькин сморщился не то в улыбке, не то в недовольстве, небрежно взглянув на жену: — Может, велишь мне прямо сейчас поднимать народ и спасать твоих косуль?
— А почему бы не ночью? — стояла перед Пронькиным Людмила. — Если бы коровник загорелся, ты бы разве сидел у телевизора?
— Ладно уж, приходи завтра на правление, что-нибудь решим…
Людмиле Милешкиной показалось мало одних посул председателя — побежала она к егерю Козликову, надеялась заставить его помочь животным сию же минуту. Прежде чем постучать в дверь, она остановилась, как бы решаясь на что-то трудное или отбрасывая какие-то сомнения.
— Да пусть сплетничают, — сказала она и резко постучалась.
Егерь варил гречневую кашу на потрескавшейся, закопченной печке. Увидев Людмилу, растерялся: стал застегивать на себе рубаху, прятать под кровать какие-то шмутки. Жена наотрез отказалась переехать к нему из города на постоянное жительство, хоть и работала в учреждении уборщицей. Летом по субботам и воскресеньям наведывалась в Павловку с рослым сыном и каждому встречному-поперечному напевала: «Не надо мне его селезней и изюбрей, пусть сам загибается в глуши…» Отсутствие супруги замечалось в запущенной избе и неряшливом облике егеря.