Братья вместе отправляются на пробежку. Сидни посчастливилось разминуться с ними в прихожей. Вообще-то она виртуоз во всем, что касается выбора наиболее удачных моментов. Ей, например, удается появиться на кухне после того, как позавтракали Эдвардсы, но прежде, чем туда спустились гости.
Когда Сидни заходит на кухню, ее встречают крошки вокруг тостера, незакрытая масленка на кухонном столе, тарелки с остатками нарезанных груш в раковине. Чашка из-под кофе с засохшими кругами красуется на краю стойки, указывая на то, что Бен завтракал стоя. Откуда Сидни знает, что из всей семьи именно Бен мог завтракать стоя и к тому же ограничиться чашкой кофе?
Короткая подъездная дорожка, ведущая к задней двери, вся заставлена машинами: красно-коричневое «вольво» миссис Эдвардс, «субару аутбек» мистера Эдвардса, серый «сивик» Сидни, черный «ленд ровер» Бена. Сидни интересно, какой автомобиль у девушки Джеффа. Она довольно долго размышляет на эту тему. Вполне вероятно, «пассат», но скорее всего «лексус». Сидни надеется, что это «лексус». Она представляет Викторию невозмутимой блондинкой, хотя, если честно, ей не удается вообразить Джеффа с девушкой. Дело не в том, что она считает, будто он недостоин иметь девушку или недостаточно привлекателен. Просто не может себе этого представить.
Сидни выходит на веранду с чашкой чая и оккупирует тиковый стул с белой подушкой. Из дома доносится сдержанно-раздраженный голос, пытающийся разрешить проблему утерянного ключа.
«Я уверен, что он был у меня в кармане. Ты стирала мои вещи?»
(Троя. Много лет назад. День поминовения. Ее отец потерял ключ. Или это была мать? От квартиры? От машины? От чего еще могли быть ключи у ее родителей? Еле сдерживаемое напряжение от невыносимой духоты взрывается, как будто в честь погибших. Сидни (ей одиннадцать лет?) сидит снаружи на цементных ступеньках крыльца. Идентичные ступени украшают все остальные дома на этой улице. Сквозь открытое окно до нее доносятся приглушенные обвинительные слова отца, истерический голос матери. Они ссорятся не из-за ключа, а из-за обманутых ожиданий. Сидни и в самом деле услышала слово «еврей», с силой запущенное матерью? Когда ее отец познакомился со своей будущей женой на концерте в Рассел Сейдже [11], он жил в Трое и работал в альтернативной газете. Мать Сидни полагала, что он писатель. Он был уверен, что она художница. Отец был немногословен и поселился с ней в многоквартирном доме. Это было вполне приемлемо для молодой пары, ожидающей ребенка и стремящейся реализовать свои планы… Вот он перешел на крик… Он и в самом деле только что назвал сумочки матери «кричащими» и «безвкусными»? Родные матери Сидни жили в Коннектикуте и отказались приехать на свадьбу своей беременной дочери и еврея из Трои, захолустного городишка, еще более неприемлемого, чем религия жениха. Если он родился евреем, тут уж ничего не поделаешь, рассуждали они, но кто виноват, что он живет в Трое?
Когда альтернативная газета закрылась, отец поступил на работу в таблоид «Троя-рекорд», напичканный объявлениями, местными спортивными новостями и некрологами. Мать шила сумочки из шелка и злилась, если кто-нибудь в ее присутствии произносил слово «ремесло». Оба были смертельно разочарованы друг в друге и считали себя обманутыми, одураченными. Возможно, отец в меньшей степени, чем мать, потому что было похоже, что у него генетическая предрасположенность к неудачам. Его собственный отец, портной, вынужден был продать свою мастерскую мяснику, когда их район заселили итальянцы. Бабушка Сидни с присущей ей предусмотрительностью откладывала деньги, которых впоследствии хватило на трехэтажный дом в непрерывном ряду таких же домов. Она жила на верхнем этаже и сдавала два нижних.
Отец Сидни не забыл, что его дочь сидит в одиночестве, ожидая, когда же они всей семьей отправятся на пикник. Он выходит на крыльцо. «Олдс» припаркован перед домом и заперт.
— Хочешь мороженого? — спрашивает отец.)
Туман рассеивается по-библейски драматично. Поверхность воды искрится, как будто расшитая блестками. Даже трава в дюнах блестит, источая больше света, чем зелени. Воздух словно недавно выстиран. Сидни думает, что в такую погоду хорошо сушить белье, и вдруг понимает, что уже много лет не видела развешанного на веревках белья.
— Вот это денек, — говорит Бен сквозь маленькое окошко в сетчатой двери. Он уже вернулся с пробежки. Он делает глоток сока прямо из коробки. Сидни удивляет подобная неотесанность. Этот сок больше никто не сможет пить. Но она не произносит ни слова.
— Такие дни выдаются крайне редко, — продолжает Бен и многозначительно смотрит на нее.
Когда сетчатая дверь снова открывается, Тулл вылетает на веранду, как будто он много лет просидел взаперти. Он тычется в обнаженную ногу Сидни холодным носом и бросается вскачь по дощатому настилу. Добежав до конца, пес останавливается и ожидает, тяжело дыша.
— Хочешь пройтись? — спрашивает Джефф. У него в руке фиолетовый поводок. Приглашение звучит небрежно, особенно если учесть, что Джефф, не останавливаясь, начинает проворно спускаться по лестнице.
— Хочу, — отвечает Сидни и ставит на стол чашку из-под кофе. По выходным она не работает.
Сидни выходит вслед за Джеффом на террасу, по которой наматывает круги Тулл.
— Стоять! — приказывает Джефф, пытаясь схватить его за ошейник, чтобы пристегнуть карабин. Но Тулл настолько взволнован, что не может устоять на месте.
— Поневоле засомневаешься в его уме, — говорит Джефф. — Он знает, что мы не пойдем гулять, пока я не надену на него поводок. Он хочет гулять больше всего на свете. Но не дает мне пристегнуть поводок.
— А поводок действительно нужен? — спрашивает Сидни.
— Тулл погонится за чайкой, и мы увидим его только через несколько часов. Хуже того, он ее съест.
Тулл задает быстрый темп, и пальцы ног Сидни уходят глубоко в песок при каждом шаге. Ее удивляет, что на Джеффе те же плавки и рубашка, что и накануне вечером. Когда Сидни его догоняет, она слышит кисловатый запах мужчины, который еще не принял душ.
— Вот это денек, — говорит Джефф, невольно вторя брату.
Некоторое время Сидни и Джефф шагают молча. Вода искрится так, что на нее больно смотреть, но в этом блеске есть нечто, что еще больше улучшает и без того приподнятое настроение Сидни.
Из коттеджей, выстроившихся вдоль волнореза, начинают появляться люди. Женщина в белом купальном халате и солнцезащитных очках внимательно изучает горизонт. Мужчина на скамье всецело поглощен удочкой. Супружеская пара стоит на крыльце с чашками в руках. «Пожалуй, невозможно, — думает Сидни, — приветствовать этот день и не отметить его кристальной прозрачности».
— Где ты живешь? — спустя некоторое время спрашивает Джефф.
— В Уолтхэме.
— Мне очень жаль, что твой муж умер.
— Спасибо.
— Чем ты собираешься заняться осенью?
Тулл обнюхивает пучок водорослей. Джефф и Сидни тоже останавливаются.
— Еще не знаю, — отвечает Сидни. — Мне следовало бы вернуться в университет и закончить его. Но я не уверена, что мне хочется возвращаться в Брандайз.
— Почему?
— Я бы предпочла жить в городе. Я и без того уже далеко не юная студентка.
— У меня есть сорокадвухлетний студент.
Джефф останавливается, пока Тулл справляет нужду. Сидни деликатно отворачивается и рассматривает горизонт.
— Что привело тебя в МТИ? — спрашивает Сидни.
— Не знаю. Иногда мне кажется, дело не столько в МТИ, сколько в нежелании сходить с автобуса.
Она пытается представить себе Джеффа в аудитории, в руке кусок мела, на доске ключевые слова, мел на рукавах свитера. Картинка кажется ей довольно милой.
— Мне очень нравится Джули, — говорит Сидни. — Интересно, что у вас такая разница в возрасте.
11
Колледж в Трое.