Любопытство Мено еще не было удовлетворено.
— Значит ли это, что облик травы зависит от фантазии ее творца или, как Ты, быть может, скажешь, ее господина?
— Разумеется! Вот почему, Мено, я считаю растение живым существом. Ты произнес фразу, которую можешь без всяких оговорок употребить и про отношения между людьми. Твой личный опыт, без сомнения, подтверждает мои слова!
Посланник сёгуна вновь насторожился. Однако, несмотря ни на что, старый предатель даже почувствовал какую-то симпатию к этому мудрому пришельцу.
XLV
Меня привело в чувство эхо человеческих голосов. Я не понимал фразы, но каждое слово слышал повторенным по несколько раз. Журчание ручья смешивалось с голосами.
Открыв глаза, я увидел над собой каменный потолок. Повсюду вокруг — скалы и полутьма. Откуда-то проникал узкий луч яркого света, но его источник был мне не виден. Когда я попытался поднять голову, все мое тело пронзила острая боль.
Первой мыслью было: знают ли эти люди, что я недалеко от них? Я испугался своей беспомощности. Они могли пройти рядом со мной и не заметить! Я успокоился, когда нащупал какую-то ткань, которой был накрыт, и почувствовал, что под моей головой что-то лежит. Мне уже помогли! Я умиротворенно закрыл глаза.
Вновь открыть их мне удалось с меньшим усилием. Картина вокруг понемногу приобретала четкие очертания. Невдалеке горел огонь, чуть дальше тек ручей, а двое людей, чьи силуэты я смутно различал, разговаривали друг с другом. Я лежал в большой пещере.
Люди заметили мое шевеление. Склонившееся надо мной лицо принадлежало старому человеку. Седые, белые, как прибрежный камень, волосы были собраны в косичку. Я попытался что-то произнести, но не смог. Старик прижал палец к губам, успокаивая меня.
— Ты послушник, дитя мое. Это значит, что ты должен уметь владеть собой. Тебя поранила безумная гора, и теперь тебе нужно отдыхать. Мы приготовили лекарства, которые исцеляют ушибы, но если ты не будешь вести себя спокойно, они не помогут. Вот, выпей немного отвара из кореньев, тебе станет лучше!
Я выпил отвар — приятную на вкус жидкость — и погрузился в сон.
Следующее пробуждение было менее тяжелым. Прохладная ладонь, лежала на моем лбу. Лицо, склонившееся надо мной, было знакомым.
Старик сказал:
— Я уверен, что ты чувствуешь себя намного лучше. Теперь я могу представиться. Меня зовут Хамбэи Хадзу, а это мой верный товарищ Норито. Волей обстоятельств ты гость в моем доме, в пещере на горе, по которой ты шел. Знаешь, что с тобой произошло?
Я кивнул, еще не уверенный в своем голосе. Потом произнес:
— Да.
Затем я отважился тоже представиться:
— Я — Ос…
Я быстро замолчал. Что я говорю?
Старик пришел мне на помощь:
— Тсс! Ты еще слаб. У нас будет время поговорить о Тебе. Если Ты хочешь пить или есть, кивни. Сейчас это самое главное.
Только чтобы скрыть смятение, я ответил утвердительно. Я поел какой-то каши, а потом закрыл глаза, не желая думать о своей глупости. Мне не спалось, но мои доброжелатели оставили меня одного. Одиночество вызвало в памяти те страшные мгновения, что предшествовали тьме, в которую я погрузился, сбитый с ног.
Хамбэи Хадзу? Это имя мне было знакомо. Ну да, это был представитель рода, на протяжении сотен лет славившегося своим мастерством в изготовлении луков и стрел. Именно это имя стояло на луке, который я получил от отца, когда мне исполнилось десять лет! Это был самый лучший подарок; я хранил его как зеницу ока, но не уберег в пламени той страшной ночи. Помню, как я уговаривал отца отвести меня к этому мастеру, чтобы тот и меня научил тайне изготовления луков. Отец говорил, что это удовольствие недоступно даже сыну императора: мастера жили далеко от населенных мест и никому не разрешали появляться в своем жилище. Мастерство должно было оставаться семейной тайной, и никто, кроме одного ученика, не мог стать наследником знаний.
Как непредсказуема судьба! Сейчас я нахожусь именно в том месте, куда меня так неудержимо влекло детское сердце. Я помню даже, когда родилось мое восхищение этим мастерством! Самураи, окружавшие меня с детства, были столь искусны во владении грозным оружием, что это вызывало во мне страстное желание стать великим стрелком из лука, но я был уверен тогда, что суть находится в тайных знаниях, которые существуют завсеми объяснениями, что мне терпеливо давали. Фехтование на мечах было тоже непростым делом. Однако когда после многих лет упорных занятий я овладел этим искусством, мне стало понятно, что его сущность заключается в коллективном духе моего народа, подразумевавшем безоговорочное служение. Это относилось прежде всего к оружию, временами становившемуся господином над самим воином.
Обучаясь владению мечом, я одновременно в какой-то степени мог выносить суждения и о совершенствовании в стрельбе из лука. Прежде всего, я узнал, почему так мало хороших лучников — обучение подразумевало годы упорного труда. Поэтому многие ученики через некоторое время теряли терпение. Кроме того, за стрельбой из лука было не так интересно наблюдать. Она не требовала даже противника в качестве единственного зрителя. Стрелять — значило быть одному. Конечно, если стрелок хотел этого.
Когда я познавал это, рядом со мной не было ни одного учителя. Причина была простой и удивляющей моего отца — больше не существовало стрелков, которые могли бы меня чему-то научить. За несколько лет я стал знать и уметь больше, чем все мои учителя. Ни одному из них незачем было за мной наблюдать. Хотя на самом деле они и не знали, чего я достиг в стрельбе. С тех пор как меня покинул последний Мастер, я отправлялся на занятия исключительно в одиночестве, без всякого сопровождения. Отныне не было ни одного свидетеля моего совершенствования, что мне очень нравилось.
На предложения показать свое искусство я никогда не соглашался. Последнее, что я воспринял как совет, были слова моего последнего учителя, которого я очень ценил по необычной причине — за все время моего обучения он единственный из Мастеров ни разу не взял лук в руки. Вот что он сказал: «Если хочешь узнать о луке и стрелах нечто скрывающееся за искусством, думаю, ты сможешь сделать это только у учителя дзен. Правда, сам я не встречал дзен-буддиста, который когда-либо брал лук в руки, но именно поэтому думаю, что среди монахов есть знающие об этом больше всех».
Я не понял тогда, о чем он говорил.
XLVI
Послание сёгуна, которое Мено передал старейшине Дабу-дзи, касалось Сунг Шана. Бондзон с теплотой рекомендовал его роси как очень интересного собеседника, хорошего ученого и единомышленника.
Роси понравилась манера, в которой властитель описывал их нового соседа. По письму можно было судить, что Сунг с сёгуном стали друзьями. Утонченная мудрость учителя все же заставила его проявить определенную осторожность к подобной откровенности. Даже если б эта осторожность была излишней, роси проявил бы ее.
Однако он должен был признать, что рекомендация сёгуна заставила его заинтересоваться преемником Нисана. Когда Мено уехал, роси позвал Рёкаи. Учитель решил пригласить Сунг Шана в монастырь. Рёкаи он сказал:
— Когда передашь приглашение, если это будет возможно, не возвращайся сразу. Задержись ненадолго.
Ученик приготовил немного еды, бумагу, тушь и кисточки, повесил торбу на шею, надел шляпу и отправился в путь.
Не найдя никого в хижине Нисана, Рёкаи двинулся к рощам. На верху поросшего бамбуком склона он услышал голоса. Разглядев в высокой траве Мено и его самураев, Рёкаи решил не торопиться с представлением. Таким образом он позволил себе тайно присутствовать при весьма любопытном разговоре. Он внимательно разглядел китайского посланника. Лицо Сунг Шана сияло удовольствием. Это был человек, который излучал радость. И любовь! Да, из него струилась любовь. Каждое его слово, каждый жест были полны сокровенного смысла. Какой это был чистый душой человек! Рёкаи инстинктивно вытащил принадлежности для рисования и попытался движениями кисти проникнуть в эту душу.