С Богом — в ад!
Город Полярный. Вот она, «Хиросима», доживает свой век у заводского причала. Её последний командир капитан 1-го ранга Олег Адамов покажет мне потом тесную выгородку в реакторном отсеке. Именно сюда спустилась в шесть часов пятьдесят минут аварийная группа Бориса Корчилова.
![Чрезвычайные происшествия на советском флоте i_002.jpg](https://litlife.club/books/152098/read/images/i_002.jpg)
Н.В. Затеев:
«Когда они вошли в отсек — увидели голубое сияние, исходившее от трубопроводов аварийного реактора. Они подумали, что начался пожар. Но это светился от дьявольской радиации ионизированный водород…»
С. Погорелов:
«Активность на крышке реактора, где им предстояло работать, уже достигала двухсот пятидесяти рентген в час. Ребята работали по два-три человека в группе, закутавшись в химкомплекты, натянув маски изолирующих противогазов. Но Борис Корчилов как „хозяин“ отсека присутствовал всё время. Он не вымерял, достанется ему больше, чем остальным, или меньше. Тогда об этом просто никто не думал. Молили Бога об одном — лишь бы не рвануло…
Им надо было отвернуть заглушку „воздушника“ на компенсирующей решётке и приварить медный трубопровод, который применяют для зарядки торпед воздухом высокого давления. Едва открыли заглушку воздушного спуска, как оттуда вырвалось облако радиоактивного пара. Пар заполнил выгородку и стал разлагаться на водород, который тут же начал возгораться то тут, то там голубыми вспышками. Мы предвидели подобную ситуацию. Шланги и огнетушители были на „товсь“. Пожар потушили в считанные минуты. Однако температура в выгородке подскочила до шестидесяти градусов. Пар заволакивал очки масок, матросы их стаскивали. Чем они дышали? Эту дьявольскую смесь уже и воздухом не назовёшь — сверхрадиоактивный аэрозоль. Ведь интенсивность радиации на крышке реактора из-за выброса пара повысилась до пятисот рентген!»
Кроме группы Корчилова в этой смертельной парилке — ещё два офицера, которые руководят монтажом самодельной системы, — инженер-механик Анатолий Козырев и командир дивизиона движения Юрий Повстьев.
Примерно через полтора часа всё было закончено. Охлаждение заработало. Все бросились к прибору АСИГ, показывавшему температуру в каналах активной зоны реактора.
Что он покажет?! Надо ждать…
Н.В. Затеев:
«Когда Борис Корчилов вылез из реакторного и стащил маску ИПа (изолирующего противогаза. — Н.Ч.), на губах его пузырилась желтоватая пена. Его тут же вырвало. Там, на крышке реактора, все они нахватались жёстких „гамм“ без всякой меры. Мы все понимали — ребятам конец. Их смерть — вопрос нескольких дней… Чем облегчить их последние часы в этом самом лучшем из миров?
Я отправляю всю девятку в наш лодочный „рай“ — первый (торпедный) отсек. Там самый низкий уровень радиации, да и попрохладнее, посвежее, чем в других отсеках.
Прошу лодочного врача майора медслужбы Косача:
— Доктор, сделай всё возможное…
И в глазах его читаю безнадёжный ответ: „Медицина бессильна…“
В девять двадцать принимаю доклад вахтенного КГДУ:
— Товарищ командир, показания температуры в каналах аварийного реактора вышли на уровень, контролируемый приборами пульта управления.
Слава Богу!
Чуть отлегло от сердца.
Но только чуть. В центральном посту на пульте управления уровень радиации достиг ста рентген. Чтобы хоть как-то уменьшить нарастание активности, приказываю перевести второй реактор на минимальный режим и двигаться на гребных электродвигателях под дизель-генераторами.
Иду в первый отсек. Там на матрасах ничком лежат Корчилов, Ордочкин, Кашенков, Пеньков, Харитонов, Савкин. Часам к десяти утра самочувствие их резко ухудшилось. Лица распухли, губы вывернуты, глаза налились кровью. Несколько лучше чувствуют себя Повстьев, Козырев и Рыжиков.
Доктор Косач со своим санитаром трудятся не покладая рук, пытаются хоть чем-то облегчить страдания обречённых. Хотя прекрасно понимают, что, ухаживая за пострадавшими, облучаются и сами. Позже станет известно: Корчилов получил пять тысяч четыреста бэр и потому сам стал интенсивнейшим источником облучения.
— Сгущёнки бы, — скорее разбираю по шевелению вздутых губ, чем слышу Корчилова. Санитар бросается открывать банку сгущённого молока… Командир реакторного отсека был сладкоежкой… Ловлю себя на этом заупокойном „был“. Гоню прочь мрачные мысли… Может, обойдётся?!
Почему должны гибнуть эти молодые, красивые, самоотверженные парни? Кто приговорил их к смерти?
К концу суток и в лазаретном отсеке уровень радиации повысился с двух рентген в час до десяти. Чтобы снять нервное напряжение, а также чтобы увеличить сопротивляемость организма облучению, разрешил личному составу выпить по сто граммов спирта. Один из молодых матросов хватил лишку и вырубился. Пришлось уложить его в лазарет.
В десять тридцать температура в активной зоне аварийного реактора упала до двухсот – двухсот пятидесяти градусов и более-менее стабилизировалась на этом уровне. Но радиация нарастала по всему кораблю.
О том, как воздействуют сильные дозы облучения на организм, все мы имели довольно общее понятие. И, конечно же, больше всего нас угнетала мысль не о возможных раковых опухолях, а о потере мужских способностей. Ведь средний возраст офицеров на лодке был двадцать шесть лет; да и я в свои тридцать пять, хоть и считался почти стариком, тоже рефлексировал на сей счёт. Но пока что мысль о том, что нет связи и о своей беде мы не можем никому сообщить, заслоняла все остальные тревоги.
Я развернул атомоход курсом строго на юг — к берегам Норвегии — в надежде, что так мы быстрее выйдем на оживлённые морские трассы, а там, глядишь, подвернётся кто-нибудь из Мурманска. Я готов был высадить своих страдальцев хоть на рыбацкий сейнер. Лишь бы тот шёл под красным флагом.
Велел врубить аварийный передатчик, и тот посылал сигналы SOS на международной частоте. Но никто не откликался. Маломощный — четыреста ватт — аппарат работал в радиусе всего около ста миль.
Идти же прямиком в базу — это более трёх суток. Надо ли говорить, что за этот срок К-19 превратилась бы в „летучего голландца“ со светящимися трупами в отсеках. Разумеется, сознавал это не только я. Едва подлодка повернула на юг, как на мостик ко мне поднялись двое. Не буду называть их фамилий. Но это были мой замполит и мой дублёр (командир резервного экипажа). Они настойчиво стали склонять меня к мысли, что идти надо на север — к Ян-Майену, высадить людей на остров, а корабль затопить. Я турнул их с мостика, и теперь к старым тревогам прибавилась новая: что, если там, в отсеках, они подобьют разогретых спиртом матросов, мягко говоря, к насильственным действиям? Я не исключил и такого варианта, хотя верил в своих людей и в итоге ни в ком из них, кроме замполита, не ошибся.
Но тогда, на мостике, когда оглядывал океанскую пустыню — хоть бы точка где возникла! — и перебирал в уме невесёлые наши варианты: тепловой взрыв, бунт, переоблучение, чего греха таить, возникла однажды мысль спуститься в каюту, достать пистолет и покончить со всеми проблемами разом.
Не буду говорить, что я испытал, когда сигнальщик доложил, что видит цель и цель эта — наша дизельная подводная лодка, одна из тех, что обозначала „красную“ сторону в несостоявшейся игре. Вскоре подошла и вторая. Обе услышали наш SOS и покинули завесу на Фареро-Исландском рубеже без приказа. Командиры этих „эсок“ — Гриша Вассер и Жан Свербилов — пришли сюда на свой страх и риск.
Первым делом попытались передать на „дизелюхи“ пострадавших моряков. Бились два часа. Погода ясная, но крупная океанская зыбь рвала швартовы.
К четырнадцати часам на одну из лодок нам удалось пересадить всех переоблучённых, а также тех, чьё присутствие на борту К-19 не было необходимым для обеспечения живучести корабля и его хода. Но самое важное — через лодочные передатчики удалось связаться с Москвой. Первый вопрос: как спасать погибающих? Лица у них стали красными и раздутыми, точно их запекли в духовке.