Между всеми наличными людьми были распределены разные обязанности по приготовлению похорон: кто хлопотал в городе, кто распоряжался дома. Горданов оставался ни при чем. К величайшему своему неудовольствию, он чувствовал себя нездоровым: у него была лихорадка, выражавшаяся беспрестанною дрожью, и какое-то необъяснимое, но крайне неприятное беспокойство вокруг ничтожного укола на ладони. На последнее обстоятельство он не обращал внимания, но то жар, то озноб лихорадки досаждали ему и мешали соображать. Что это за дивные распорядки ведет Ропшин: он сам уехал в город, а старика Синтянина и его приятеля, этого господина Ворошилова, упросил тут распоряжаться дома, и они за это взялись; генерал ходит козырем и указывает, что где поставить, что как приготовить для предстоящих похорон покойного; меж тем как жена его и падчерица одевают и убирают Ларису, для которой Ропшин обещал исходатайствовать у местного архиерея право на погребение. Одного Ворошилова как-то не видно, но он зато чувствуется; он сделался душой смятенных властей, которые не знают, за какую нить им взяться, чтобы разъяснить трехгранную рану.
И когда Горданов в большом затруднении расхаживал по своей комнате, его еще более изумило то странное обстоятельство, что пред самыми сумерками господин Ворошилов, незванный, непрошенный, явился его навестить.
У Павла Николаевича даже уши запламенели, а Ворошилов, с своею кошачьею мягкостью, начинает его внимательнейше расспрашивать о его здоровье.
– Больны? – начал он. – Чем? Что с вами такое сделалось? Верно простудились?
– Очень может быть.
– Это ничего нет легче, особенно в эту пору, а тут еще и покоя нет.
– Какой покой!
– Да, а тут еще этот сумасшедший… как его: Висленев, что ли?
– Да, Висленев.
– Помилуйте скажите, какого вздора он на вас наговорил: будто вы все знали.
– Это меня нимало не беспокоит, а вот досадно, что я нездоров.
– Ну, однако же… все одно к одному…
Ворошилов замолчал и начал врастяжку нюхать табак из своей золотой табакерки.
Горданову не терпелось, и он с нарочитым спокойствием проговорил:
– Что же одно к одному? Что вы этим хотите сказать? Разве меня в чем-нибудь подозревают?
– Нет, не подозревают, – отвечал, ощелкивая пальцы, Ворошилов, – а недоумевают, с чего и с кого начать, да и где начало-то – не видят.
– А ваше какое же мнение: где начало?
– Да, по моему мнению, оно должно крыться еще в московской кончине племянника Бодростина: это событие престранное. Я о нем разбеседовался с Висленевым… Разумеется, мое дело сторона, а так от нечего делать разболтался; он говорит: «я знаю: его Горданов у цыган отравил».
– Экой болван!
– И я говорю. Я не имею чести вас много знать, но…
– А что же далее-с?
– Ну, потом смерть этого княжеского управителя, как его?.. Ну, как бишь его звали-то?
– Светозар Водопьянов, – был точно такой же идиот, как и Висленев.
– Вот именно! Вы прекрасно сказали, Светозар Водопьянов. Но это эпизод самый простейший: его убили по ошибке…
– Вы так думаете?
– Ну конечно; а теперь Бодростин лег, уж это поправка.
– Но кому же была нужна эта поправка?
– А вот в этом и весь вопрос. Крайне сомнительно, чтоб это были мужики…
– Но вы разве не полагаете, что в народе против Бодростина было действительно враждебное возбуждение?
– О, нет! Я совершенно вашего мнения: в народе возбуждение было, но кому оно было нужно?
– Кому? вот прекрасный вопрос. Социализм в воздухе носится: им каждый дурак бредит.
– Пожалуй, что вы и правы, но кто же здесь из социалистов?
– А Висленев.
– Но ведь он сумасшедший.
– Так что ж такое?
– Ну, уж где сумасшедшему вести такое дело? Нет, должно быть совсем иное лицо, которое всем руководило и которому нужна была эта последняя поправка, и на это есть указание, кому она была нужна.
– Ну, если есть указание, тогда это другое дело; но что же это за указание?
– Да, совсем ясное указание, при котором не нужно уже много ума, чтобы добраться до истины. Чиновникам бы я этого не сказал, но вам, так как мы ведем простой разговор, я скажу.
– Сделайте милость: это очень любопытно.
– Довольно простой маленький фокус, и я его вам фокусом и объясню: позвольте мне ваши руки?
Горданов нехотя подал Ворошилову свою правую руку.
– Нет, вы обе позвольте.
– На что же это?
– А что? разве у вас болит еще рука?
– Вы отгадали: у меня болит рука.
– То-то вы ее носили на подвязке, ну, да ничего: видите вы эту вещь? – спросил он, показывая Горданову хорошо знакомый ему складной ножик, найденный на столе возле Бодростинского трупа.
Горданов нервно отдернул руку.
– Что, вы думали, что я вас уколю?
– Какая глупость!
– Ну, разумеется, – отвечал, не обижаясь, Ворошилов, – я вам только хотел показать, как иногда ничтожною внезапностью можно смутить самого правого человека.
– А разве ваш фокус-покус должен служить к тому, чтобы смущать правых?
– Нет, боже сохрани! А вы знаете ли, откуда мог взяться этот нож возле трупа? Нет; я вижу по вашим глазам, что вы этого не знаете… Это нож был нужен тому, кому нужно изменить форму трехгранной ранки на трупе. Однако я злоупотребляю… вы верно слабы… вы бледнеете.
Горданов вскочил и гордо воскликнул:
– Милостивый государь! Что вы меня штудируете, что ли, или испытываете на мне свою тонкость?
Но Ворошилов ему не ответил ни слова, а, отвернувшись к окну, проговорил:
– Ага! вот я вижу уже и гробы привезли, – и с этим отправился к двери и, остановившись на минуту на пороге, добавил:
– Ах, знаете-с, я было совсем и позабыл вам рассказать пресмешной случай.
– Извините, пожалуйста, а я не могу более слышать никаких случаев, я болен.
Горданов позвал слугу, но Ворошилов все-таки не вышел, а продолжал:
– Нет, ведь это о чем я вспомнил, прямо вас касается.
Горданов начал совсем терять терпение и с нервическим подергиванием лица спросил:
– Что, что такое «меня касается»?
– Да их неумелость.
– Черт знает что такое! О чем, о чем вы говорите?
– Я говорю о нынешних чиновниках, которые…
– Которые? – передразнил Горданов, – да вы представьте себе пожалуйста, что я не признаю никаких чиновников на свете.
– Ну, извините меня, а их нельзя отрицать, потому что они суть, ибо они могут отрицать ваше право свободы.
– Право свободы… Усердно вас прошу, скажите ясно, что вы столь любезно пришли мне сообщить!
– Ах, вы также, пожалуйста, не беспокойтесь, я уже пока все уладил.
– То есть как… что такое вы уладили?
– Ничего, ничего, вы не беспокойтесь, они со мной захотели посоветоваться и они вас не тронут, из вашей комнаты… и о Глафире Васильевне я настоял на том же. До свиданья!
Когда Ворошилов отворил дверь и вышел, провожавший его глазами Горданов совсем потерялся и остановил изумленные глаза на входившем слуге. Дело было в том, что Горданов увидал насупротив своей двери часового казака.
– Изволите видеть? – спросил его, затворяя двери взошедший лакей.
– Скорей мне арники на тряпочку и одеться.
Человек подал то и другое. Горданов оделся, но вместо того, чтобы выйти, вдруг раздумал и переменил план, сел к столу и написал: «Не знаю, кто нам изменил, но мы выданы и я арестован. Расчеты на бунт положительно не удались. Остается держаться одних подозрений на Висленева. Мою записку прошу возвратить».
Запечатав эту записку, Горданов велел лакею отнести пакет Глафире Васильевне и дождаться ответа, и человек, выйдя с этим его посланием с лестницы, повернул в маленькую, так называемую «разрядную» зальцу, где прежде Михаил Андреевич занимался хозяйственными распоряжениями с управляющим и бурмистром, и теперь помещались Синтянин и Ворошилов, пред которыми лакей и положил с улыбкой конверт.
– Прыток же он! – проговорил Ворошилов, принимая одною рукой со стола этот конверт, а другою – подавая лакею двадцатипятирублевый билет.