Нику подумалось, что зал очень маленький, с «Y» его и сравнивать нельзя: не сразу он сообразил, что оценивает его по привычным критериям — а ведь это место совсем другого сорта, не для геев. Старик в белой куртке устало и равнодушно выдал им полотенца. Сэм сел на «велосипед»: крутя педали, он одновременно решал кроссворд в «Таймс». Ник прошелся по тренажерам, больше для того, чтобы оказать Сэму любезность. Он чувствовал, что очень мало его знает, и еще чувствовал, что Сэм держится с ним покровительственно. Оксфордское дружелюбие Сэма не ушло, но к нему добавилась жесткость, усмешка какого-то тайного знания, как у человека, который точно знает, куда идет и чего собирается достичь. Банковские служащие вокруг них поднимали и опускали вес резко, почти со злостью, и Ник задумался о том, пытаются ли они сбросить агрессию или, наоборот, ее накапливают и разжигают.
Ник предполагал, что они пообедают в одном из старинных ресторанчиков Сити, с дубовыми стойками и официантами во фраках. Однако Сэм повел его в какое-то новомодное заведение, огромное, сверкающее и такое шумное, что за столом им приходилось кричать. Ник поведал Сэму, что стал обладателем пяти тысяч фунтов; тот чуть поморщился, словно говоря: «И только-то? Я думал, что-то серьезное…», но вслух сказал только:
— Что ж, забавно.
В ресторане обедали почти исключительно мужчины. Ник радовался, что надел свой лучший костюм, и в глубине души жалел, что на нем нет галстука. Посетители постарше, с острыми проницательными взглядами, казалось, были недовольны ресторанной суетой и гамом — или, может быть, тем, что чувствовали, как наступает им на пятки молодежь. Из тех, что помоложе, некоторые были красивы той бездушной и безжалостной красотой, которая в сознании Ника связывалась с деньгами и властью. Другие — настоящие уроды, школьные неудачники: глядя на них, нетрудно было понять, почему они посвятили жизнь сколачиванию капитала. Все здесь говорили громко, стараясь перекричать шум, и от этого казалось, что в воздухе висит один громкий и грубый слог, то ли «вау», то ли «йау». Сэм держался с некоторым высокомерием, однако видно было, что здесь он чувствует себя как дома.
— Кстати, — сказал он, — я во Франкфурте видел отличную постановку «Frau ohne Schatten» [5].
— A-а… ну, что я думаю о Штраусе, ты знаешь, — ответил Ник.
Сэм бросил на негр разочарованный взгляд.
— Штраус очень хорош, — сказал он. — Как он изображает женщин!
— Боюсь, этим меня трудно привлечь, — ответил Ник.
Сэм хохотнул, показывая, что понял шутку, и продолжал:
— Оркестровая музыка у него вся о мужчинах, а оперы — о женщинах. Интересных мужских партий всего две: Октавиан, конечно, и Композитор в «Ариадне».
— Да, пожалуй, — чуть принужденно согласился Ник. — Он не универсален. Не то, что Вагнер, который понимал все.
— Да, на Вагнера он совсем не похож, — ответил Сэм. — Но все равно гений.
К деньгам Ника разговор вернулся только в самом конце обеда.
— Получил небольшое наследство, — объяснил Ник. — Вот и подумал, интересно, что можно с ним сделать?
— М-м… — раздумчиво промычал Сэм. — Больше всего сейчас вкладывают в недвижимость.
— На пять тысяч много не купишь, — возразил Ник.
Сэм согласно усмехнулся.
— Я бы на твоем месте приобрел акции «Исто». Они сейчас в ходу. Цена растет, как на дрожжах. Или, конечно, «Федрэй».
— Компания Джеральда?
— Да, их акции в этом квартале быстро идут в гору.
Эта мысль заинтересовала, но и смутила Ника.
— Как это вообще делается? у спросил он, уже не стыдясь демонстрировать свое невежество — четыре бокала шабли придали ему смелости. — Может быть, ты сам ими распорядишься для меня?
Сэм отложил салфетку и подозвал официанта.
— Договорились, — сказал он, широко улыбнувшись, словно желая показать, что все это не стоит воспринимать слишком серьезно. — Будем искать максимальную прибыль. И посмотрим, что из этого выйдет.
Ник полез за кошельком, но Сэм отмахнулся, сказав, что они обедают за счет банка.
— Важный инвестор из другого города, — объяснил он.
Он расплатился платиновой карточкой «Мастеркард»; Ник наблюдал за этим с интересом и легкой завистью.
Уже на улице Сэм сказал:
— Ладно, дорогой, пришлешь мне чек. Мне сюда, — как будто точно знал, что самому Нику в другую сторону.
Они пожали друг другу руки, и только тут Сэм добавил:
— И комиссионные — три процента, согласен? — как будто желая подтвердить уже заключенное соглашение.
Ник широко улыбнулся и покраснел: он об этом совершенно не подумал, и в первый миг эта мысль ему не понравилась. Но, поразмыслив, он понял, что так даже лучше: какой же серьезный бизнес без комиссионных за услугу?
Уани в «Линии S» все еще «подбирал персонал»: Ник поражался его самоуверенности и твердой убежденности, что спешить ему некуда. Секретарша с глубочайшим декольте, по имени Мелани, виртуозно растягивала на весь день несколько телефонных звонков и печать двух-трех документов. Всякий раз, как звонила ее мать, Мелани сообщала, что «у меня тут завал работы, даже в туалет сходить некогда». Уани ходил с потрясающим переносным телефоном «Talkman», который можно было брать с собой в машину или в ресторан, и поощрял Мелани звонить ему во время встреч и сообщать какие-нибудь бизнес-новости, желательно с цифрами. Были еще двое, неразлучные Ховард и Саймон: парой они, собственно, не были, однако трудно было представить одного без другого. Ховард — очень высокий, с квадратной челюстью, Саймон — маленький, толстый, похожий на сову (он притворялся, что собственная полнота его совершенно не волнует). Когда кто-нибудь принимал их за любовников, Саймон разражался визгливым хохотом, а Ховард терпеливо объяснял, что нет, они просто очень хорошие друзья. Ник любил поболтать с ними, когда заглядывал в офис, пошутить, обменяться намеками и понимающими взглядами.
— Я плаваю в бассейне и раза два в неделю хожу в тренажерный зал, — говорил он, непринужденно откинувшись в кресле, все еще немного стыдясь своего хвастовства; и Саймон со вздохом отвечал:
— Эх, надо бы и мне как-нибудь попробовать!
Все они вели себя так, словно не замечали красоты Уани, словно принимали его всерьез. Но, когда на страницах светской хроники «Татлера» или «Харпере энд Квин» появлялась его фотография, Мелани бегала с журналом по офису, как будто это подтверждало серьезность всего их предприятия.
Ник не сомневался: никто из них не подозревает, что он спит с боссом. За десять лет тренировок он научился виртуозно обходить острые углы беседы, способные привести к предательскому румянцу на щеках. Порой ему хотелось сделать скандальное признание и посмотреть, что из этого выйдет; но Уани настаивал на полной секретности, а Нику нравилось хранить тайны. Как прикрытие он использовал свои прежние приключения: вот и сейчас он рассказывал Ховарду и Саймону о случае с Рики, заменив Уани одним французом, с которым встречался на пруду прошлым летом.
— И что же, он красавчик, этот Рики? — поинтересовался Саймон.
Красавчик? Вот уж нет. Понятие «красота» к нему вообще не подходило. Тут было другое: непоколебимая самоуверенность, ровное спокойное тепло, от которого при первом же поцелуе возникало чувство, что знаешь этого человека уже тысячу лет, что это — лишь последний из тысячи прежних поцелуев…
— Он великолепен, — ответил Ник. — Круглое лицо, темные глаза, нос орлиный…
— О-о! — сказал Саймон.
— Правда, начинает лысеть, но это лишь добавляет ему обаяния.
Подумав немного, Саймон сказал:
— Опять ты цитируешь этого… своего…
— В смысле? — чуть обиженно уточнил Ник.
— Ну вот… лысеет, но это… как бишь ты сказал?
— Я не помню, что я сказал. «Начинает лысеть, но это лишь добавляет ему обаяния».
Ховард откинулся на стуле, понимающе кивнул и спросил:
— А борода есть?
— Никакой бороды, — ответил Ник. — Щеки и подбородок явно знакомы с тонким холодком утренней стали.
5
«Женщина без тени», опера Рихарда Штрауса.