— Скажи-ка мне, а какое значение может иметь надетый на голову жертвы капюшон?
— Что? — удивленно спросил Тревелес.
Он раньше даже не думал о том, что и в капюшоне можно усмотреть какой-то смысл, кроме стремления убийц избежать смущающего их взгляда жертвы.
Мария Эмилия принялась размышлять над различными причинами данного поступка убийц, пытаясь взглянуть на это с учетом психологии преступника. Она не исключала и выдвинутую Хоакином версию, состоявшую в том, что преступники просто не хотели видеть лицо жертвы, искаженное из-за причиняемых ей страданий. Хотя поначалу подруга Хоакина допускала, что такое объяснение можно принять, в конце концов она подумала, что все зависит от того, в какой именно момент на голову жертвы был надет капюшон. Если убийцы сделали это еще до начала глумления над жертвой, то надевание капюшона вполне могло иметь своей целью вызвать у жертвы удушье, а после погружения ее головы в воду — смерть. Если же капюшон был надет уже после того, как у жертвы вырвали сердце, то следовало искать другие объяснения этому.
— Может, они хотели, чтобы это преступление имело свой, специфический стиль, отличающийся от стиля других преступлений. А может, намеревались отрезать священнику голову после того, как он умрет, и надели на нее капюшон, потому что в капюшоне — словно в сумке — ее легче было бы нести. — По выражению лица Марии Эмилии было понятно, что, как только она высказала это свое последнее предположение, оно тут же и ей самой показалось нелепым и маловероятным, хотя она и вспомнила аналогичный случай, о котором когда-то слышала от Тревелеса. — А вообще я склоняюсь к мысли, что капюшон имел то же самое значение, что и нанесение увечий: преступники закрыли лицо жертвы, что символизировало их неприятие ордена иезуитов, представленного в данном случае не кем иным, как руководителем этого ордена. Другими словами, они символически заявили о своем стремлении уничтожить этот орден.
— Это очень интересное умозаключение, Мария Эмилия! — Тревелес был поражен логичностью рассуждений своей подруги. — Не перестаю удивляться твоим способностям! — Мария Эмилия улыбнулась, польщенная его похвалой. — Итак, следует отбросить предположение об умышленном удушении с помощью капюшона, потому что капюшон сделан из неплотной ткани, через которую легко проходит воздух. Поэтому я тоже считаю, что это убийство имеет антииезуитскую направленность. Значит, не просто какой-то сумасшедший убил человека да еще и надругался над ним. — Тревелес поднялся с дивана, вспомнив о том, что он уже довольно долго находится в этом доме, в то время как его подчиненные ждут указаний своего начальника. — А теперь мне пора идти. Однако следует признать, что благодаря тебе я ухожу, имея гораздо более четкие представления о возможных мотивах этого преступления и, кроме того, определенные догадки относительно того, кто мог его совершить.
— Я очень рада, что смогла быть тебе полезной. Имей в виду, что, если тебе понадобится моя помощь, ты всегда можешь на меня рассчитывать.
Алькальд Тревелес вышел из особняка и, сев на лошадь, отправился к зданию суда, находившемуся на улице Аточа. Он теперь был в гораздо лучшем настроении, чем до того, как встретился с этой фантастической женщиной. Хотя его все еще не покидало чувство беспокойства, он был необычайно доволен своим разговором с Марией Эмилией: ее помощь оказалась намного существеннее, чем он мог предположить.
— А где тебе сейчас следует быть? — Беатрис теребила пальцами свои волосы. — Вряд ли твоя мама думает, что ты сейчас находишься со мной, да еще в мавзолее на кладбище.
— Предполагается, что я сейчас нахожусь на уроке фехтования, однако моего учителя оказалось достаточно легко убедить позволить мне уйти — правда, мне пришлось для этого немного раскошелиться. Как бы то ни было, он человек слова, и я уверен, что он не проболтается.
— По правде говоря, я была очень рада получить твою записку — до тех пор пока не увидела, какое место ты выбрал для нашей встречи. Конечно, здесь нас уж точно никто не заметит, однако, согласись, подобное окружение не очень подходит для романтических свиданий.
Они стояли внутри пантеона, который, судя по его состоянию, был давно заброшен.
— У нас совсем мало времени, Браулио. Я приказала своему слуге ждать меня возле кареты, а сама пошла сюда под тем предлогом, что хочу навестить могилу своей матери. Если я долго буду отсутствовать, слуга может пойти меня искать, и тогда он, чего доброго, застанет нас вдвоем.
Браулио начал целовать ее щеки и губы, понимая, что времени и в самом деле мало.
— Вот уже три дня я только и думаю о том, что нам с тобой запретили встречаться до самой твоей свадьбы. Вот ведь дурацкий запрет! Ненавижу человека, с которым ты помолвлена, хотя твоя родня и считает, что он более достоин тебя, чем я. Почему же все-таки он, если наш секрет уже раскрылся и они теперь знают, что мы друг друга любим? Что препятствует нашему браку?
— Препятствием является то, что ты — цыган! — Беатрис посмотрела на него с нежностью, понимая, какую боль причиняют ему эти ее слова. — И хотя мы с тобой встречались, считая, что это не имеет никакого значения, мать мне на днях объяснила, что в нашем обществе быть цыганом — непростительный грех. В глазах окружающих на тебе всегда будет клеймо твоего происхождения, какое бы блестящее образование ты ни получил.
Беатрис очень нежно поцеловала его в губы, потому что знала: подобные заявления очень больно ранят его душу.
— Ненавижу цыганскую кровь, которая течет в моих жилах. Что она мне дала? Ничего, кроме горя и страданий: сначала я потерял своих родителей, а теперь я теряю тебя.
— Люди считают, что твоя цыганская кровь не должна смешиваться с моей кровью, однако, уверяю тебя, никто и ничто не сможет нас разлучить. Хотя мне придется жить вместе с герцогом и отдавать ему свое тело, мое сердце навсегда останется с тобой!
— Прошу, не говори об этом! Ничто меня так не мучит, как мысль о том, что он будет сжимать тебя в своих объятиях. Я не могу этого вынести! — Браулио в приступе неудержимой ненависти резко запрокинул голову назад.
— Моя мать говорит, что нам следует некоторое время выждать — пока мой брак не устоится, — а затем начать тайно встречаться. Вот уж неожиданный совет, да?
Браулио с болью посмотрел на Беатрис: он сейчас услышал такое, на что никак не мог согласиться.
— Это невозможно… — Он опустил голову. — Мы, цыгане, чтим неписаный кодекс чести и не приемлем кое-что из того, что считается нормальным в вашем обществе…
Беатрис тут же его перебила, не желая слушать подобные заявления, и напомнила ему о том, что, как ей было известно, у цыган принято уважать мнение старших и держать данное другому человеку слово.
— Да, это верно, — согласился Браулио. — Но верно также и то, что наш закон требует от нас избегать всего, что может разрушить освященный Богом брак. Уважительное отношение к замужней женщине для нас так же священно, как и почитание наших предков. Ты ведь понимаешь, что это означает, да?
— Ты мне раньше об этом никогда не рассказывал! — Она в ужасе отпрянула от него. — А разве ты мне только что не говорил, что ненавидишь свою цыганскую кровь? — Беатрис была не готова к такому повороту событий.
— Да, говорил, и ты, безусловно, права. Однако я не могу полностью отречься от того немногого, что связывает меня с моим прошлым. Если бы я это сделал, то предал бы память своих родителей и свою собственную кровь. Твоя мать права, да и все вы правы. Я — всего лишь цыган! — На лице Браулио вдруг появилось выражение отрешенности. — Хотя для тебя это и трудно, я думаю, что ты все-таки меня понимаешь, потому что мы оба пережили схожие трагедии, сильно повлиявшие на наши судьбы.
— Твои слова означают, что ты уже никогда не захочешь быть со мной после того, как я стану замужней женщиной? — Покатившиеся из глаз Беатрис слезы заблестели в тусклом свете, попадавшем внутрь помещения через маленькое окошко. — Пожалуйста, скажи мне, что все происходящее — всего лишь дурной сон!