Одри постоянно напевал песенку группы «Рита Мицуко»: «Les histoires d’amour finissent mal en general» — «Любовь, как правило, плохо кончается». Вот и сглазил. С наступлением холодов жизнь без электричества и воды утратила романтичность. Флоранс страшно мерзла, мечтала о пальто. Одри говорил, что деньги — это свобода, но денег не было. Оставалось ограбить банк, а для этого следовало добыть оружие. Флоранс очень боялась, но поехала в Пантен с Одри, чтобы он не рисковал в одиночку. Молодые люди и сами не помнили, как захваченное ими такси около 21.40 въехало на Насьон.
У Амаду сдали нервы: с криком: «Они нас всех убьют!» он таранил встречный полицейский автомобиль. «Флики» и Флоранс с Одри выскочили из автомобилей одновременно. Пацифист Одри стрелял быстрее, чем думал: выстрелами в упор он убил на месте двух «фликов» и бедолагу Амаду. Другие «флики» — на оживленной площади их всегда хватает — открыли ответный огонь, вопя прохожим: «Лежать! Лежать!» Насьон обезумела. Люди падали на землю, прятались за деревья, случайные пули — не все ли равно чьи — рубили ветки, рикошетили в людей, залетали на террасы и в окна ресторанов, зацепили женщину в пиццерии.
Профессиональные преступники с Насьон бы не ушли, но эти двое, увы, не были профессионалами. Захватив второй автомобиль, они велели шоферу гнать за город. Выезды на кольцевую уже перекрыли патрули. Флоранс стыдила шофера: «Ты что, не умеешь разворачиваться, как в кино?» Теперь они мчались в Венсенский лес, отстреливаясь от преследующих их мотоциклистов. Последний бой они приняли, обложенные со всех сторон, в лесу, около ипподрома. Убили еще одного «флика», ранили шофера. Перед тем как сдаться, Флоранс целовала умирающего Одри. Потом она скажет, что ее любимый очень боялся тюрьмы. Вернее, «боится»: еще очень долго Флоранс говорила об Одри как о живом.
Убитых «фликов» посмертно наградили орденами Почетного легиона. Правые завели привычную песню: министр внутренних дел Шарль Паска, «как частное лицо», требовал смерти убийцам «фликов». Премьер Эдуард Балладюр, покрасовавшись на похоронах, протолкнул суровый закон о «безопасности». Левые столь же привычно обличили пиар на крови.
Следствие не верило в случайность вакханалии, развязанной безобидной парочкой, и упорно искало если не заговор, то хотя бы сообщника — пресловутого «третьего человека». Ведь кто-то должен был стоять на стреме. Абдельхаким «Туми» Декхар, завсегдатай сквота, охотно рассказал, что алжирская разведка внедрила его в группу «автономистов», опасных радикалов. Эксперты доказали, что Туми — мифоман и никакой группы не существовало, но свои четыре года за соучастие — покупку помповых ружей — он получил.
19 января 1996 года арестовали Стефана Виоле, еще одного Друга преступной парочки, поспешно съехавшего из дому на следующий день после убийств. Он был объявлен в международный розыск, но он вдруг сам явился к следователю. 23 февраля Виоле освободили за отсутствием состава преступления, его подругу Селин отпустили еще раньше.
Тем временем Флоранс перестала принадлежать самой себе: икона контркультуры, символ то ли восстания, то ли отчаяния молодежи, не видящей будущего и идеалов. Ее фото замелькали на футболках. Ей посвящали рэп, романы, комиксы, сонеты, поэмы, пьесы, инсталляции, короткометражки. Клод Шаброль вложил ее фото в руки убийц из фильма «Церемония». Сама же Флоранс обожала Люка Бессона. Каково же было ее разочарование, когда кумир сказал в телепередаче, что ничего о Рей не слышал. Флоранс написала ему из тюрьмы: «Твое солнышко тебя целует и посылает на хуй». Письмо она подписала, как записки подружкам, — нарисовала цветочек. Правда, почти сразу попросила администрацию не отсылать его.
На суде 17 сентября 1998 года Флоранс снова впала в прострацию: взбешенные аутизмом подзащитной адвокаты позволяли себе публичные упреки в ее адрес. Но у Рей оказалось много защитников. Администрация тюрьмы не могла нахвалиться ее активностью в тюремных театре и библиотеке. Баллисты подтвердили, что ее пули никого не убили. Психологи назвали Флоранс жертвой всепоглощающей любви, ранимым подростком, выросшим в патогенном семейном коконе и травмированным безумием отца. Приговор — двадцать лет и выплата компенсации на сумму два миллиона триста пятьдесят тысяч франков — донельзя возмутил семьи жертв.
Заключение протекало тяжело: попытки самоубийства, в общей сложности — год в изоляции — ради ее безопасности и после того, как в носке Флоранс нашли нарисованный ею план тюрьмы. 14 февраля 1999 года в прогулочном дворике ее избили малолетки: охрана не вмешивалась, пока Флоранс не потеряла сознание. Она игнорировала прессу, навязала молчание близким, запретила отцу Одри навещать ее. Она хотела одного: чтоб о ней забыли.
Потом, кажется, дело пошло на лад: появился друг, Флоранс занялась историей и географией, получила диплом бухгалтера-делопроизводителя. Ее даже включили в жюри литературной премии Веплер, созданной в 1998 году: по уставу премии, наряду с профессиональными литераторами в жюри ежегодно входит «профессиональный читатель» из числа заключенных. Ее освобождение 2 мая 2009 года вызвало новую — точь-в-точь как в 1994-м — истерику по поводу «безнаказанности» убийц «фликов», требования отмены условно-досрочного освобождения. Теперь Флоранс воплощала новый страх общества — страх перед «антиглобалистами». Ведь, не попади она в тюрьму, они с Одри наверняка бы продолжали борьбу за справедливый и счастливый мир.
P. S. Помимо упоминания Рей в «Церемонии» (1995), ее эпопея навеяла Алену Раусту «Клетку» (2002) с Каролин Дюсе, а Тзабель Кзажке — фильм «Любви и холодной воды» (2010) с Анаис Дюмустье. Ален Рауст также посвятил ей короткометражный фильм «Нем флюгер» (1995), жанр которого режиссер определил как «письмо к Флоранс», а Люк Вутерс в короткометражке «Затравленные» (2000) увидел ночную трагедию взглядом субъективной камеры.
ДВАДЦАТЫЙ ОКРУГ
Глава 49
Улица Де-ля-Шен, 4
Танец апашей (1902)
9 января 1902 года шестеро молодых людей бережно вывели из госпиталя Тенон (улица де ля Шен, 4) — на границе «зоны», бедняцких пригородов Бельвиля и Шарона, — и усадили в фиакр едва державшегося на ногах человека в бинтах. Зеленоватая бледность приглушала корсиканскую жгучесть черт его лица. Раненого сопровождала молодая женщина с золотыми волосами, собранными в причудливую прическу. Прохожие шарахались: апашам — парням в характерно заломленных каскетках — не стоило переходить дорогу.
Едва фиакр двинулся с места, из-за угла выскочили и бросились вдогонку несколько очень похожих на свиту раненого молодцов. На углу улиц Баньоле и Пиреней проезд загородили тележки зеленщиков. Воспользовавшись этим, один из преследователей вскочил на подножку, рукой выбил стекло и почти наугад дважды ударил раненого ножом. Фиакр рванул, нападавший в акробатическом прыжке сумел приземлиться на ноги. Его компаньон, едва замахнувшись топором, слетел от толчка со второй подножки. Последовал молниеносный обмен выстрелами.
Раненый остановил фиакр: «Делайте ноги! Беги, Золотая каска! На этот раз мне конец. „Человек“ выиграл». Телохранители и златовласка не заставили себя дважды просить.
Как ни странно, двадцатисемилетний сутенер Франсуа Доминик Лека выжил. На вопросы следствия, где он получил первые две пулевые раны, отвечал, что никого не трогал, шел себе домой с работы, а из темноты две пули прилетели, «и ага»! Однако на месте первого покушения на него нашли не только пробитую пулями каскетку, но и два револьвера, два ножа, топор. Ничего не помнил и «Человек», он же — Манда, он же — двадцатичетырехлетний Жозеф Пленьер, щеголь в английском стиле, дважды покушавшийся на Лека.
Амнезия поразила в суде и их многочисленных друзей. Но, едва покинув Дворец правосудия, они средь бела дня схлестнулись на площади Бастилии. Прохожие с визгом разбегались, прятались под столики открытых кафе; лошади, опрокидывая фиакры и омнибусы, ржали и вставали на дыбы. Некто Кох получил пулю в живот: пока полицейские вязали стрелка, он приподнялся на мостовой и всадил ему нож в спину.