Железнодорожники были деревенской газетой.
Что? Кого? Ясно — Гитлера. Нелла потащила хозяина в дом.
— Он убит? — спрашивала она вне себя, и счастье, кровожадное счастье, о каком раньше никогда не мечтала мирная Нелла Гамзова, охватило ее с ног до головы. Это будет удар по гитлеровскому фронту в России! Может быть, это конец войны? Это счастье, счастье!
— Еще жив пока, лежит в Буловке [190]. Но если есть какая-нибудь справедливость на свете…
Нелла удивилась.
— Как попал Гитлер в Буловку?
— Да нет, Гейдрих, эта сволочь. Протектор. В него бросили, говорят, бомбу.
Нелла почувствовала безграничное разочарование.
— Говорят, немцы сами это подстроили, — сказала подошедшая хозяйка. — Франк терпеть его не мог. Сейчас будет править он и все свалит на нас.
«Вполне возможное дело, ведь подожгли же они рейхстаг», — с ужасом подумала Нелла. От мысли о Еленке у нее подкосились ноги. Но она сейчас же выпрямилась и кинулась разыскивать внука.
— Митя! — закричала она так, что все мальчики оглянулись на нее. — Где ты вечно пропадаешь? Только и знай, что ищи тебя! — И она крепко вцепилась в плечо Мити, как будто в эту минуту его отнимали у нее.
Митя стоял с мальчиками около сына железнодорожника, они обсуждали последнюю новость. Он оглянулся на бабушку — глаза у него блестели.
— Ну и ловко получилось, — сказал он. — Представь себе… Бомбу бросили в машину на полном ходу… Вот это герои. И их не поймали. Они скрылись.
В БУЗУЛУКЕ
— Вопрос не в том, будет ли разбит Гитлер, а в том, когда он будет разбит. В славной битве под Москвой Красная Армия разрушила легенду о непобедимости нацистских орд.
Чехословацкие воины, офицеры и рядовые, собравшиеся в длинном, узком зале кинотеатра в Бузулуке, ловили каждое слово оратора.
Это был крепкий человек лет сорока с лишним, темноволосый, голубоглазый, как большинство чехов. Он стоял, свободно выпрямившись. Было видно, что он чувствует себя на трибуне как дома. Широкий лоб, студенческая шевелюра, что-то юношеское в посадке головы, здоровый цвет лица ганацких крестьян, резкая складка у переносицы — результат беспрестанных размышлений. Эта складка как бы сосредоточивала в себе сознание ответственности за множество человеческих поступков.
— Борьба советского народа и Красной Армии очень тесно связана с национально-освободительным движением чехов и словаков…
Ондржей Урбан, одетый в военную форму, жадно слушал Клемента Готвальда, не спуская с него глаз. Он очень гордился тем, что познакомился с ним еще вчера. Ондржей возвращался в казармы с другими солдатами после того, как они украсили кинотеатр. Товарищ Готвальд остановил их и заговорил с ними. Он спрашивал, откуда они, кем были раньше, как им живется в армии, а когда Матула сказал, что он слесарь-механик из Пршерова, Готвальд весело сообщил, что они земляки, оба из Моравии.
Он улыбался.
Это был спокойный, приветливый человек. Ондржею вспомнился покойный отец, когда тот при первых звездах выходил из мастерской, стоял после ужина на крыльце, посасывал трубку из вишневого дерева и рассудительно толковал с соседями. Кто бы сказал про улыбающегося Готвальда, что он такой боевой человек!
— Товарищ Готвальд, — ни с того ни с сего спросил смелый Людек о том, что втайне тревожило всех в казармах. — Правда ли, что после обучения мы должны уехать в Тегеран, как поляки Андерса? [191]
Готвальд покосился на него. Нахмурился. Складка у переносицы стала еще глубже. Очевидно, этот вопрос пришелся ему не по душе.
— Место армии — на фронте, — сказал он строго. — Это понятно. Как вы думаете на этот счет, ребята?
— Из России до Моравии будет ближе, — чистосердечно сказал Матула.
— Мы не хотим существовать только для виду, — запротестовал Пепик с Жижкова. — Мы хотим драться с фашистом. Для того сюда и собрались.
— Откуда все время берутся эти слухи об Иране? — загорячился Ондржей. — Ребята волнуются…
— Не беспокойтесь, — ответил Готвальд, — бить фашистов вы пойдете. Раз вы солдаты, — значит, вам придется воевать. Но не между собой, — воскликнул он полушутливо и поднял указательный палец. Он заметил, что среди солдат, столпившихся вокруг него, что-то слишком оживленно. — Что у вас там, ребята, вышло?
— Да опять Ярда с Иожо спорят. Они в одном минометном расчете учатся, и при каждом перекуре Ярда попрекает товарища «словацким государством».
— Как будто я дома на печи валялся, когда его немцы состряпали, — отозвался вспыльчивый Иожо, красивый чернявый солдат. — Я давно за горами был, а ты все еще торчал в Праге да провозглашал славу Нейрату [192].
— Никто не провозглашал! — обиделся Ярда. — У чехов упрямая голова и твердый характер. А вы что? Куда ветер дует…
— Зачем же попрекать друг друга, когда нужно воевать вместе, — рассудил Готвальд. — У них Тисо и Тука [193], у нас — Гаха и Моравец [194].
Солдаты дружно захохотали…
В эту минуту к Готвальду поспешно подошел стройный человек с очень выпуклыми живыми глазами — депутат Копецкий, тоже гость из Москвы.
— Клема, покушение на Гейдриха!
В чехословацких казармах новость произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Она разлетелась среди чехословаков с быстротой молнии. Волнение было огромное. Вчерашнее известие еще и сегодня электризовало солдатское собрание.
— Нападением на Гейдриха, — сказал оратор, — наш народ дал всему миру явное доказательство, что он несокрушим, что воля его не сломлена и что он питает непримиримую ненависть к оккупантам. Ровно восемь месяцев тому назад Гейдрих приехал в Прагу, чтобы по приказу Гитлера поставить на колени сопротивляющийся чешский народ. Пятьсот чешских патриотов он предал публичной казни, и еще тысячи по его распоряжению убиты тайно. И вот через восемь месяцев этот кровавый палач умерщвлен чешской рукой. В этой восьмимесячной борьбе победил наш народ.
Готвальд обращался к взволнованному собранию. По его лицу было видно, что он тщательно обдумывает каждое слово. Он старался говорить четко, конкретно, доступно, убедительно; он старался, чтобы его речь крепко врезалась в память, чтобы солдаты в своих действиях следовали его словам. Он говорил о единстве движения Сопротивления за границей и на родине, и все слушали его в напряженной тишине, опасаясь упустить хоть один звук.
— Движение Сопротивления за границей, — говорил Готвальд, — есть только часть освободительной борьбы. Вся суть борьбы и смысл ее в освобождении родины. Движение Сопротивления за границей выполнит свою задачу только в том случае, если оно будет действовать в полном идейном, политическом и тактическом согласии с движением Сопротивления на родине. Основной тактический и политический принцип движения — самое широкое национальное единство, в котором нет места только предателям. Пусть это будут чехи, словаки или подкарпатские украинцы — для борьбы за свободу родины нам понадобится каждый честный гражданин, каждая честная гражданка без различия политических убеждений и вероисповедания, только бы человек был чистосердечно предан республике…
Вот именно так! Сказано слово, которое все проясняет! По залу пробежал вздох облегчения. Сказано то самое, в чем необходимо было убедить людей, временно потерявших родину: слова о неразрывной связи с землей отцов и о собственном единстве. Сделать это было не так-то просто.
В далеких степях, где чернеют на горизонте уральские леса, раскинулся безвестный городок Бузулук. Ночью и днем здесь дует ветер, раздражающий нервы, и несет песок из степи. Каменные казармы и учебные плацы расположены за городом под крутым берегом реки Самарки. Сюда из монастыря в Оранках прибыло ядро будущей воинской части, сюда съезжались чехи и словаки со всех концов обширной Советской страны, чтобы стать здесь солдатами; из Москвы и Ворошиловграда, из Ташкента, Алма-Аты и Фрунзе ехали сюда чешские политические эмигранты и чешские переселенцы. Все жили в одних казармах, подчиняясь единой военной дисциплине, проходили военное обучение под руководством чешских командиров, одинаково питались, одинаково учились и вместе шагали в ногу по бесконечной бузулукской улице мимо деревянных домиков с кружевной резьбой на фасадах, мимо мужчин в синих вышитых косоворотках и женщин, повязанных платочками. Чешские солдаты оглашали пыльный воздух походными песнями, звуками барабанов и духовых инструментов, стрельбой, трепетными звуками утренней и вечерней зори. Они носили одинаковую форму; и когда сейчас они сидели и стояли, набившись в узкий зал с нарисованными коринфскими колоннами на стенах, украшенных советскими и чехословацкими государственными флагами, они казались однородной массой, как всякое солдатское собрание. Но это казалось только на первый взгляд, издали. Все было гораздо сложнее. Обратите только внимание, как различны сосредоточенные лица людей в солдатской форме.
190
Буловка— больница в Праге.
191
…как поляки Андерса? — В 1942 г. с разрешения Советского правительства на территории СССР была организована польская армия. Однако Лондонское эмигрантское правительство, проводя антисоветскую политику, весной и летом 1942 г. перевело вооруженные силы под командованием генерала Андерса на Ближний Восток.
192
Нейрат— первый гитлеровский протектор Чехии и Моравии.
193
Тиссо и Тука— словацкие сепаратисты фашистского толка, возглавившие так называемое Словацкое государство, провозглашенное 14 марта 1939 г. и находившееся в полной зависимости от гитлеровской Германии.
194
Моравец— министр народного образования в марионеточном чешском правительстве при протекторате, с его именем связаны жестокие гонения против чешской культуры.