Араб, который оказался жителем Вифании, молча провел меня по узкой тропинке между случайными нагромождениями валунов. Мы подошли к дверце в стене, он повернул ключ в замке, оставил внутри пращи и отыскал огарок свечи, который зажег и подал мне, указывая вниз, в темноту, а затем пояснил по-английски: «Могила Лазаря».
Строение оказалось христианской церковью, причем когда-то оно было одной из величайших и древнейших святынь Палестины, потом его захватили мусульмане и превратили в мечеть, и в таком виде здание все еще высится над могилой. Вход в подземный грот в течение многих веков был запрещен для христиан, а старинный проход заблокирован. В XVII веке отец-настоятель миссии францисканцев в Святой Земле Анджело из Мессины сумел с помощью крупной взятки добиться открытия нового входа.
Мы спустились ступеней на двадцать в темную и душную пещеру. Огня свечи едва хватало, чтобы осветить крошечное преддверие и развалившийся христианский алтарь. Двумя ступенями ниже находилась маленькая погребальная камера, которая по традиции считается местом, где Христос воскресил Лазаря из мертвых. Любопытно, что современное арабское название Вифании — ал-Азарей, то есть производное от имени Лазарь, или Елеазар. Я вернулся на солнечный свет, избавился от проводника и, поднявшись в гору, присел в тени одной из многочисленных олив, растущих на склоне.
Нет ни малейших сомнений, что это и есть Вифания, хотя дом Марфы и Марии, как и дом Симона прокаженного, которые с радостью покажет вам местный проводник всего за несколько монет, вряд ли можно назвать аутентичными. Однако это скопление старых каменных строений, теперь населенных мусульманскими семьями, занимает то место, которое Иисусу было известно как Вифания — «дом фиников». Все, что можно сказать наверняка, так это, что где-то на холме стоял прежде дом Марфы и Марии, где жил и их брат Лазарь.
Полагаю, описание этих персонажей — Марфы и Марии — является одним из шедевров литературы. Здесь ни убавить, ни прибавить ни одного слова, картина предстает полной и завершенной, словно мы увидели ее через проем кухонной двери. Святому Луке хватило меньше сотни слов:
…здесь женщина, именем Марфа, приняла Его в дом свой. У нее была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слово Его. Марфа же заботилась о большом угощении и, подойдя, сказала: Господи! Или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее 26 .
Сидя на холме над Вифанией, я без труда мог представить эту сцену в воображении: дом, в котором пахнет готовящейся едой, потому что приближается праздник Кущей, накануне которого все и происходило, а это было хлопотливое время для еврейских женщин; обязательно требовалось устроить беседку или навес из зеленых листьев, центр проведения праздника, — именно там, во дворе, под сенью свежих ветвей, и сидел Иисус, а Мария расположилась у Его ног. Оба видели и слышали, как Марфа хлопотала над горшками и сковородами, а она могла видеть Иисуса и Марию, таких отстраненных и спокойных — в то время как сама она была столь занята. Как очевидна ее досада, ведь она обратила свои упреки не только к сестре, но и к Иисусу! «Или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить?» — она не смогла ограничиться обращением к сестре. В ее интонации слышен гнев. Если бы пара не была видна из кухни, вероятно, она бы не так сердилась. Она не заметила бы, как спокойна и безмятежна ее сестра, такая умная и сосредоточенная. Но Иисус и Мария сидели во дворе, в беседке, сплетенной из свежих ветвей, вокруг них царил мир и покой, а тень, падавшая на них, давала отдохновение, столь отличное от хлопот Марфы, так что у нее, естественно, возникла жалость к себе и ощущение несправедливости. Когда Марфа стоит перед Иисусом, мы видим столь узнаваемый образ, бессмертный и интернациональный. На каждом языке, который только звучит под солнцем, в любом веке, Марфа с негодованием вступает в спор, восклицая: «Вы сидите тут и ничего не делаете, тогда как я руки стерла в работе!»
И ответ, который она получает от сидящих в беседке, достаточно резок, чтобы вызвать у нее слезы: Иисус обращается к ней, дважды повторяя имя, и тем усиливая смысл сказанного. «Марфа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее». Какая здесь сила мысли! Мы можем интерпретировать эти слова так: «Марфа, Марфа, ты занимаешься изготовлением множества блюд, а достаточно одного-единственного. Мария избрала наилучшую трапезу, которую никто у нее не отнимет».
А как поразительно дополняет эту картину апостол Иоанн, вводя в описание персонажей маленькие детали! Когда Иисус приходит из Иерихона, чтобы воскресить Лазаря, именно энергичная и практичная Марфа, «услышав, что идет Иисус, пошла навстречу Ему; Мария же сидела дома» 27 . Это очень точная и жизненная характеристика. Мистическая Мария по-прежнему оплакивает брата, а практичная Марфа утерла слезы. Она обращается к Иисусу в типичной для нее грубоватой манере: «Господи! Если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой». Но затем, раскрывая глубины своей души, она продолжат: «Но и теперь знаю, что чего Ты попросишь у Бога, даст Тебе Бог». И так глубока была вера Марфы, что Иисус нашел для нее слова утешения и надежды, которые слышит каждый человек — будь то мужчина или женщина, — когда стоит перед отверстой могилой:
«Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет».
И тут появляется еще одна портретная зарисовка. Иисус приказывает послать за Марией. Марфа «тайно» зовет сестру, сказав: «Учитель здесь и зовет тебя». В отличие от Марфы, в глазах которой не было слез, Мария в рыданиях упала к ногам Иисуса.
У этих женщин не просто противоположный темперамент, который наблюдатель может часто подмечать в окружающей жизни, важно, что Иисус, тонко и глубоко понимая их характеры, любит и принимает обеих и не считает, что одна лучше другой.
Последняя сцена, в которой женщины из Вифании играют существенную роль — момент перед Распятием. На сей раз Мария, благодаря своей чувствительности, видит то, что не замечают даже ученики Иисуса; и снова Иоанн рисует картину, которую просто обязан был видеть собственными глазами, что бы ни говорили ученые комментаторы:
«Там приготовили Ему вечерю, и Марфа служила… Мария же, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отерла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира» 28 .
И вновь как ярко обрисованы характеры двух женщин: хлопочущая над угощением Марфа и Мария, далекая от прозаических, мирских вещей, увлеченная лишь духовным.
И как ясно воображаем мы постную физиономию Иуды: «Для чего бы не продать это миро за триста денариев и не раздать нищим?» — спрашивает он.
Доктор Эдершейм утверждает, что римский фунт нарда, который использовала Мария, на современные деньги стоил бы девять британских фунтов. Это подчеркивает скаредность Иуды, протестующего, как нам объясняет рассказчик, «не потому, чтобы заботился о нищих, но потому что был вор. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали».
Тогда Иисус, подводя итог прекрасной истории о Марфе и Марии, поверх склоненной головы преклоняющейся перед ним женщины произносит одну из самых замечательных фраз, известных в мировой литературе:
«Оставьте ее, она сберегла это на день погребения Моего».
Я поднялся со склона холма над Вифанией и вернулся на дорогу.
Жара становилась невыносимой, а дикость окружающего пейзажа, казалось, проникала в душу. Воздух был горячим и неподвижным. Бурые скалы окаймляли солнце, как стенки раскаленной печи. Вокруг практически не осталось зелени. Черные козы щипали редкие пучки сухой травы, выраставшей в расщелинах среди скал. Свернув за очередной поворот, я едва не врезался в целое стадо коз. Они разбредались по скалам, прыгали, хлопая длинными ушами, оборачивались на меня, словно сердитые бородатые старики.